Наш Призрачный форум

Объявление

Уважаемые пользователи Нашего Призрачного Форума! Форум переехал на новую платформу. Убедительная просьба проверить свои аватары, если они слишком большие и растягивают страницу форума, удалить и заменить на новые. Спасибо!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Наш Призрачный форум » Другое творчество » Графоманщина от ФП


Графоманщина от ФП

Сообщений 121 страница 129 из 129

121

Нет, мне эта прелесть решительно нравится! Я безответно и безнадежно влюбилась в  этого дракона! Такая лапочка, нет слов! :wub:

Здравомыслящий и осторожный письмоносец  с наивной верой в то, что дракон ему не слишком повредит на расстоянии чуть меньше сотни метров (или что он успеет убежать, если вдруг "чудовище" неожиданно проголодается настолько, что решит закусить почтальоном) -  appl

А папенька-король - просто умиляет.  :rofl: С одной стороны обижается, что его кровиночку не желают съедать, а с другой - беспокоится о здоровье и внешнем виде гувернера. Или он опасался, что дракон в дополнение к оплате непосильного труда потребует материальную компенсацию за причинение непоправимого вреда здоровью? Или хотел заранее избавить себя от неоправданных претензий, узнав, по каким признакам и где можно найти седину дракона? :D

А принцесса действительно такая ужасная? В смысле, действительно "вождь краснокожих" плакал бы от зависти, узнав о ее проделках?   :dn:

Еленочка (Фамильное Привидение), а можно пилить такую замечательную сказку не очень долго? Пожалуйста......ny_sm
Нет, конечно, до моих внуков - еще как до китайской границы в шлепанцах, но время-то быстро летит, а любопытство, хоть и дремлет, но не беспробудно.
:give:

Отредактировано karolinka (2013-02-08 21:49:42)

122

Мимими  :wub: какой Дракон ) Как же он мне нравится ) И так смешно заговорил до обморока бедного письмоносца )
Интересно, что у них в королевстве происходит, и как он докатился до такой жизни )
А сказку очень хотелось бы почитать. Так что, волшебными пенделями и всем прочим обеспечим от всей души  :sp:

Отредактировано Deydra (2013-02-11 20:00:59)

123

Елена (Фамильное Привидение),дарю :give: от всей души.
Давненько не испытывала такого прилива оптимизма :D

- Откуда я знаю? – мрачно ответил король. – Откуда я знаю, от чего вы седеете? И кстати, в каких местах?

Седой дракон?А картинку можно? :)

не все драконы едят людей.….равно как и не все драконы едят, например, свиней…или овец…

Травоядный что-ли ?:blink:
Извиняюсь,что коммент похож на стёб-настроение такое...такое...в общем такое - :tease:
Зы:побольше автору настроя на проду :wub:
http://s6.rimg.info/2bb6219176251721953f0c892b5586ef.gif

124

ТАДАМ!
Не прошло и года, да.

В общем, чего-то мне захотелось сюда вернуться.
И я того, пришло.
:sp:

Книги Миранды

Городской Механизм сегодня работал тяжело, с натугой, хрипя и подвывая. Еле различимое в сером тумане, Колесо Большой Шестерни проворачивалось медленно, нехотя, словно его сдерживало какое-то невидимое препятствие. Зацепившись за зубцы, колыхались темные клочья, похожие на рваные тряпки – будто Шестерня с каждым поворотом вгрызалась в окружающее Ничто и вырывала из него куски. Хотя бывают ли у Ничто куски?
Миранда поежилась и прижалась к дверному косяку – ветер сегодня шел с океана, поэтому город обволакивали сырость и мелкий дождь.
Я в третьем круге, там, где, дождь струится,
Проклятый, вечный, грузный, ледяной;
Всегда такой же, он все так же длится.
Тяжелый град, и снег, и мокрый гной
Пронизывают воздух непроглядный;
Земля смердит под жидкой пеленой.
[1]
– зачем-то пробормотала она.
Старая привычка, ставшая уже не второй, а первой, первейшей натурой – но а как иначе? Если ты лектриса и наполнена цитатами, как кувшин талой водой, – то рано или поздно твои слова начинают растворяться в словах чужих. Миранда с этим боролась – как ей казалось, успешно – но все равно, иногда те цитаты, которые заставляли себя произнести, ставили ее в тупик.
Третий круг Ада? Обжоры и гурманы? Но она – она сама – совсем не так видит Город – Золотой Квартал всего лишь малая его часть, как можно по нему оценивать всех жителей? Или дело в том, что в городе прожирают и выгаживают свою жизнь – какая кому досталась? Возможно, но с чем сравнивать? Где то, что можно назвать хуже? Где найти то, что окажется лучше? И что брать за точку отсчета? Что делать, когда для тебя существует только этот город?
На Окраине что-то засвистело – наверное, Ременная Передача отсырела, и техники пытались просушить ее. Колесо натужно заскрипело, со стороны Малого Механизма донесся хруст, что-то защелкало, разнося гулкое эхо по извилистым кварталам трущоб – потом раздался хлопок, и Шестерня, ускорив на пару минут свой шаг, пошла резво и чисто.
Миранда снова поежилась – то ли от холода, то ли от сырости, то ли от неприятного предчувствия, которое крепло с каждой минутой.
Когда свинцовый свод давящим гнетом склепа
На землю нагнетет, и тягу нам невмочь
Тянуть постылую, – а день сочится слепо
Сквозь тьму сплошных завес, мрачней, чем злая ночь…
[2]
– кажется, она произнесла это вслух?
Миранда мотнула головой, словно отгоняя муху – на самом же деле прогоняя слова и липкие мысли. Да, когда-то ей нравилось то, что книги начинают жить своей жизнью, но сейчас это уже больше похоже на безумие. Вкрадчивое, огоньками чудесных звонких афоризмов заманивающее в болото черной безнадеги верлибров.
В последнее время цитаты приходили злые, колючие – Бодлер, источающий горький яд, Шекспир в своем мрачном величии – они пугали ее, ввергали в оцепенение, но они были мыслями, единственными мыслями, доступными в этом городе – и она принимала их обратно. Потому что без них становилось совсем одиноко.
Что вы читаете, мой принц?
Слова, слова, слова…
[3]
Кто говорит вами, принцесса? Слова, слова, слова…
Она вздохнула, вошла в дом и, держа в голове расположение прогнивших досок, поднялась в темноте по скрипучим лестницам к себе на чердак.
Из маленького окошка под самой крышей можно было видеть Шестеренку на фоне сегодня свинцово-серого Ничто и краешек океана между домами – единственная причина, почему Миранда не переезжала. В других домах окна слепо таращились на соседние стены, груды отработанного металла, хибары Песолюдей – и поэтому нередко заколачивались. Не так уж и много света поступало через них в этих кварталах, не жаль было его и потерять.
Интересно, на что отсюда был вид раньше? До… эксперимента? Если, конечно, тот не является всего лишь байками, сказками для глупых детей и не менее глупых взрослых. Никого из современников – возможных современников – эксперимента уже давно нет в живых. И лишь бродят по городу, так, крупицы, обрывки, ошметки сплетен и домыслов, которых недостаточно, чтобы собрать целое полотно – слишком огромны будут в нем прорехи смысла. В незапамятные времена были город, совсем не похожий на этот, мир, в котором нет Ничто, холм где-то там, куда мы уже не можем взглянуть – и лаборатория на холме. Эксперимент и что-то, выпущенное в мир. Завязка неплохой истории, да. Но кто поведает продолжение? И самое главное – кто скажет, каким будет финал?
Она снова вздохнула – кажется, туман сгущается, дышать становится все тяжелее и тяжелее – и отошла от окна.
В керамическом подсвечнике на столе тлела свеча. Миранда так и не погасила ее, когда выходила на улицу. Сотни раз ругала себя за эту забывчивость – не рановато ли терять память в тридцать с небольшим? – и так же сотни раз оправдывала себя, что все равно тут сгореть нечему.
Последние годы выдались особо урожайными на сырость. Шутка местных «в районе Странных Рож есть только два вида погоды – грязь сухая и грязь мокрая» потеряла свою актуальность – сухой грязи уже давно не водилось не только в районе Странных Рож. Крыша дома, в котором снимала комнату Миранда, перманентно текла – и если она когда-то пыталась спасти пол и подставляла под капли, а то и струи, воды тазы и плошки, то теперь махнула на это рукой. Сырость ползла не только сверху, но и со всех сторон – и иногда, по ночам, ей даже казалось, что эта сырость рождается в ней, где-то под ребрами, и только потом медленно и тягуче, неумолимо и вкрадчиво обволакивает все вокруг.
Но как бы то ни было, свою главную победу вода уже одержала – час за часом, день за днем, она атаковала, медленно, вкрадчиво, самое ценное в этой комнатушке – самое ценное для Миранды во всем городе.

********
Она взяла свечку и подошла к шкафу. В полумраке тот напоминал какое-то диковинное животное, вставшее на дыбы, забившееся в угол – да так и замершее там.
Тихо зашуршала мокрыми петлями дверца.
Миранда провела пальцами по склизким форзацам. Не стоит и открывать книги – если только лишь для того, чтобы увидеть плесень и мох. Книги уже ничего не стоят здесь – как не стоят слова, мысли и образы. Так, забавная безделушка – такая же, как и театральные представления. Никто не заметит, если они исчезнут. Никто не заметит, если исчезнет что-либо – или кто-либо. Как можно заботиться о таких пустяках, если ты живешь в городе, окруженным Ничто?
Она полюбила книги в тот самый момент, когда к ней в руки попала первая – сборник стихов безымянного автора, точнее, полсборника, с напрочь оторванной обложкой. Россыпь черного на пожелтевшем зачаровала ее – она возжелала узнать, что же это такое. Старый билетер из Циркового Квартала по этой книге и научил ее читать. А потом подарил еще несколько – выменянных у какого-то опустившегося аристократа на три хронометра. Откуда у билетера занюханного балаганчика оказалась такая ценность как хронометр, да еще и целых три, Миранда до сих пор не могла понять – Цирковой Квартал надежно хранил тайны своих жителей.
А потом она стала лектрисой. И стала читать другим.
Год за годом книги скапливались в ее руках – случайно найденные в канаве, небрежно отданные клиентами, купленные, выменянные – и с каждым годом они встречались все реже и реже. Пока она не поняла, что владеет всеми книгами в городе.
Поначалу она испугалась – что же делать с этим богатством, как справиться с такой ответственностью. А потом поняла – богатство это лишь в ее глазах, всему городу на книги плевать. Правда, что делать с ними, она все равно не знала.
А затем начали приходить цитаты.
Сначала робко, вкрадчиво, приучая к себе, приручая – и вот теперь уже нагло, по-хозяйски, вламываясь в разум, распоряжаясь чувствами.
Пока Миранда не поняла, что уже она сама является книгами.

В углу под шкафом что-то зашуршало. Крыса, что ж еще. Частый гость в этих трущобах.
Крыса, мышь, лисица, кролик следят за корнями; лев, тигр, конь, слон – за плодами, [4] – шепнула Миранда чуть слышно.
Шуршание стихло.
– Ну так что, за какими там корнями ты следишь там, малыш? – собственные слова вышли из горла хриплым бульканьем.
Она присела на корточки и поднесла свечу к углу.
Подвижная мордочка высунулась на мгновение, спряталась, послышались повизгивание и скрежет – и крыса вышла на свет.
Миранда вскочила и отшатнулась, чуть не загасив свечу.
Из спины крысы росла другая – полутуловише, выходящее под прямым углом из позвоночника товарки. Такая же вострая мордочка – и такие же цепкие лапки, которые, мелко суча, пытались ухватиться за что-то – или кого-то схватить.
Миранда уже видела подобных этой крысе. Людей. Карликов, горбунов, скрученных и изуродованных. Тех, кто когда-то за провинности и преступления – кражу, дуэли, мошенничество – были сосланы к Дальним Механизмам. Туда, где совсем рядом царило Ничто.
Город по периметру окружала изгородь – не стена, нет, разве стена может сдержать Ничто? – просто изгородь, как знак, как символ того, где заканчивается жизнь. Осужденные и местные жители – отщепенцы, нищие, которых не пускали даже на улицы, хотя и так там болтался всякий сброд – избегали приближаться к изгороди. О нет, из Ничто не выходили никакие чудовища, не полз яд – просто от долгого соприкосновения с ним человек менялся. Во всяком случае, так говорили – во всяком случае, именно от Дальних Механизмов привозили в город тех, кто потом населял Цирковой Квартал.
Может быть, конечно, крыса попала сюда случайно. Может быть, та как-то пробралась в телегу, в которой в город отправляли новых сиамских близнецов, говорящих голов, людей-червей и прочих существ без имени и подчас без памяти.
Крыса пискнула – Миранда не успела понять, какой именно из голов – и начала обнюхивать шкаф. Полутуловище вцепилось когтями в отсыревшее дерево и начало медленно подтягиваться – и подтягивать свою товарку.
Нет, вряд ли. Нет, не может быть. Такую крысу бы заметили в тесной телеге. Она не могла появиться здесь таким образом. Сама. Только если пришла сама. А это значит, что Окраина заинтересовалась Городом…
В этом не было ничего страшного – обитатели Окраины не представляли для Города сколь-либо серьезной угрозы. Они были разрозненны, слабы, голодны – и городская стража легко бы справилась с ними, реши те напасть даже и всем скопом. Но то, что кто-то с Окраины мог так вот запросто прийти в Город, так легко пробраться в дом – на минуточку, на третий этаж! – и так нагло вести себя тут… Это было не к добру. Это означало только одно – с Механизмами что-то происходит.
На губы не шла никакая цитата, поэтому она просто пнула крысу. Слабые лапки не удержали полуторный вес, чудовище шлепнулось на пол, злобно пискнуло – и потрусило прочь, к двери. Полукрыса на спине дергала лапками и шипела. Миранде даже показалось, что она слышит в этом шипении что-то членораздельное.
Но я на сите вплавь пущусь,
Бесхвостой крысой обернусь
И буду грызть, и грызть, и грызть,
[5]
– всплыло откуда-то из глубин памяти мутным комом.
Резко заболела голова. Наверное, к перемене погоды. Ветер с океана, со дня на день может прийти шторм – и тогда из пучин вод и Ничто в изобилии принесет осколки прошлого. Истлевшие куски ткани, обломки металла, стекло, странные детали не менее странных механизмов – если это можно назвать механизмами – останки того, что кануло в небытие в день эксперимента. Или… в небытие канул сам Город?

Кровь застыла, пальцы – лед,
Что-то страшное грядет,
[6]
– всплыл еще один комок.
В висках грызло, стучало и ворочалось – к перемене погоды, пусть это будет всего лишь к перемене погоды! Это всего лишь цитата, всего лишь цитата!
За окном снова сипло простонал Механизм – неужели на него так влияет сырость? Неужели десятки техников не могут постоянно поддерживать пар в обогревающих цилиндрах? Говорят, что раньше вообще использовали жаровни с углями!
«Куда еще не опускался лот», – вдруг пришла мысль.
Миранда мотнула головой.
«Куда еще не опускался лот», – мысль была неумолима в своей настойчивости.
Миранда закрыла глаза.
Крыса. Крыса не к добру. Такая крыса – не к добру.
«Куда еще не опускался лот», – не отступала мысль.
Миранда открыла глаза.
Крыса не к добру.
«Лот!» – приказала мысль.
Миранда сдалась.
Крыса ее убедила.
Она протянула руку к шкафу и вытащила одну из книг наугад – по тому, каким был корешок за секунду до того, как потерял форму и оплыл жижей, она догадалась, что это «Отелло». Потом еще – на этот раз угадать не успела.

Еще и еще.
Еще и еще.
Она выгребла книги – всю полку, все, что могли взять руки.
Большая часть слиплась в вонючую черно-желтую кашу. Но это было не столь уж и важно – все равно все они, все, вот тут, в ее памяти.
Она держала их в охапке – а страницы протекали между пальцами и с чвяканьем ложились на пол. Наконец она разжала руки. Водопад – грязепад – слизепад – книгопад обрушился ей под ноги.
И тогда она взяла сумку.

********
Рассказывали, что Механизмы удерживают Ничто за пределами города и пока те работают, городу ничего не грозит. Правда, другие говорили – шепотом и оглядываясь – что именно Механизмы и создают это Ничто, и третьи добавляли: пусть так и будет, потому что на самом деле за пределами Города есть нечто похуже. Рассказывали о смельчаках, которые выходили в Ничто – да так и не возвращались. А веревки, которыми они были обвязаны, тянулись и тянулись, тянулись и тянулись – как не могла сделать ни одна веревка. Говорили, что их концы так и валяются там, у изгороди, уходя в Ничто, оставаясь в Городе.
Миранда не особо вслушивалась во все эти истории. Что бы в них ни говорилось, все равно суть оставалась одна – Город и Ничто были, есть и будут. И над всеми ними царствуют Механизмы. Так и никак иначе. А мелочи уже не столь и важны.
В любом случае, тот мир, о котором она читает в книгах, – для них потерян. Точнее, даже никогда и не существовал. Может быть, он есть где-то там – за Ничто – но никому нет в него хода. Да и каков он, тот мир? Как в «Гамлете»? «Войне и мире»? «Доме в 1000 этажей»? Подчас она не понимала половины из того, о чем повествует текст – непонятные слова, неизвестные названия, странное поведение персонажей. Вряд ли это понимали и те, кому она читала, – они слушали слова, мелодию, фразы, но никак не мысли. Ей даже казалось, что мысли давно уже умерли здесь, запутались как те тряпки в зубцах шестеренок, и весь город влачит жалкое, бессмысленное, растянутое во времени и ограниченное в пространстве существование – путь в никуда, дорога ниоткуда.

Выйдя на улицу, она подняла воротник и покрепче прижала к себе сумку. Кратчайший путь к океану требовал на себя около получаса – но ничего, в данном случае время не имеет значения. Перед лицом вечности мало что имеет значение.
Ее влекло к океану, тащило туда со страшной силой, словно что-то гнало, заставляло, торопило.
Иной и впрямь решит, что в этом скрыт
Хоть и неясный, но зловещий разум...
[7]
– пробормотала она, сжимая виски руками.
Над городом парил цеппелин – много-много лет назад пойманный в тиски Ничто, не могущий ни опуститься вниз, ни уйти вдаль, Увязший Голландец, вечное напоминание о том, что из Города нет выхода. Одни говорили, что вся команда и пассажиры давно мертвы, другие – что они превратились в существ, описать которых не хватит слов, а третьи шептали, что на Голландце и время течет по-другому, и мир вывернут наизнанку, так что сказать, что он мертв – так же сложно, как и сказать, что он жив.
Когда-то Миранда, как и другие самоуверенные и наглые юнцы, пыталась добраться до Голландца, и своими глазами увидеть то, о чем перешептывались на углах. Но Голландец не поддался никому – попутно забрав жизни нескольких десятков самоуверенных и наглых юнцов. Он так и парил над городом – огромный, бесстрастный, потерявший выход, не нашедший вход.

Шахматный автомат на углу – грубо собранная из металла и дерева модель человека, сидящего за столом, – поднял руку, словно приглашая Миранду присоединиться к партии. Он всегда так делал, когда мимо проходили люди – или с периодичностью в полминуты, когда собиралась толпа. Наверное, в него был вмонтирован какой-то механизм, который распознает шаги, – подумалось ей. Ведь не может же он в самом деле обладать интеллектом. Хотя, надо признаться, партии он обычно выигрывал.
Иногда ей казалось, что в глазницах деревянной головы мерцают настоящие, живые зрачки – но она отметала сомнения. Вряд ли в этой фигуре мог сидеть человек – в таком случае он должен быть великолепным гимнастом. И еще более великолепным жуликом.
С завтрашнего дня я больше не буду Деревянным Человечком, а стану настоящим мальчиком, как ты и все другие, [8] – тихо сказала она, погладив его по плечу.

Ей показалось, что внутри автомата что-то забулькало.
От стены напротив отделилась тень.
– Не надо, – серьезно сказал небритый здоровяк, поигрывая мускулами. – Убери руку. Или играй – или иди своей дорогой.
Она кивнула и поспешила прочь – шахматы никогда не были ее сильной стороной. Собственно, как и вообще какой-либо стороной.
Сворачивая в проулок, она оглянулась на автомат. На мгновение ей показалось, что тот поднял руку – и вращал кистью так, как мог только человек. Но охранник, поймав ее взгляд, загородил автомат – и ей послышался смех. Двух людей.
На Площади – как обычно, за два часа до спектакля – с тихим щелканьем сам собой собирался театр «Конструкто». Зеваки уже обступили площадку и делали ставки, на что в этот раз будет похоже здание. Ровно в полночь – через час после окончания спектакля – театр сложится и уйдет под землю. Золушка-золушка, это похуже, чем карета, превращенная в тыкву. Рассказывали, что в высшем обществе один из способов избавиться от врага – пригласить его в театр, а потом оглушить или связать и спрятать в каком-нибудь углу. Шептали, что тогда в следующую сборку «Конструкто» подернут чуть розоватой пленкой. Глупо, конечно – «кто бы мог подумать, что в старике столько крови?» [9]

Архитектор – он сильно поседел за тот месяц, что его не видела Миранда, неужели говорят правду, что за каждый новый проект Театра он платит днями своей жизни? – жестами просил зевак отойти как можно дальше. Видимо, на этот раз театр раскинется по ширине – а не уйдет ввысь. Увидев Миранду, архитектор приветственно махнул рукой – когда-то она начитала ему несколько пьес, с которых и началась слава театра. Потом показал три пальца и провел ребром ладони над головой – есть свободные три места на одном из верхних ярусов. Миранда благодарно кивнула. Она успеет. Осталось совсем немного – она успеет к спектаклю.

Океан слегка морщинился.
Буйки обозначали, где начинается Ничто.
На берегу было пусто, за исключением Смерти, которая, аккуратно свернув из газеты кораблик, пускала в последнее плаванье чью-то прядь волос. Смерть сегодня была мужчиной – твидовый клетчатый костюм выгодно оттенял белоснежность черепа. Завидев Миранду, он махнул ей рукой – вряд ли признав, скорее всего, просто запомнив, что «в человеческой коммуникации жесты играют немаловажную роль». Бобби Тодд, журналист и биограф Смерти, сидел тут же на камне и наблюдал за манипуляциями компаньона. Бобби импонировал Миранде – как, впрочем, и многим в городе – то ли потому, что неплохо владел пером, то ли потому, что был молодым и симпатичным, то ли потому, что знался с самой Смертью. Некоторые говорили, что с тех пор, как стал биографом Ее Костейшества, Бобби несколько озанудился – наверное, этого и следовало ожидать. На пороге смерти многие меняются – неужели не изменится тот, кто живет у нее в квартире?
Кораблик скрылся в Ничто, Смерть встал, тщательно отряхнул и без того чистые брюки и отправился прочь от берега. Бобби лениво потянулся, бросил на Миранду задумчивый взгляд, словно спрашивающий: «Ах, ты еще жива?» – и вальяжно пошел вслед за Смертью.
Миранда поежилась.
Вода была мокра насквозь, песок насквозь был сух… [10] – как в трансе пробормотала она, медленно расстегивая сумку.

На самом деле, давно это нужно было сделать, давно. Останавливала какая-то странная жалость. А может, и страх. Страх взять на себя ответственность – похоронить последние книги в городе. И пусть от книг там осталось всего лишь одно воспоминание – но именно на воспоминание тяжелее всего поднять руку.
Крыса ее убедила. Пора.
Ничто приходит в город. Пора.
Она достала из сумки газету и сложила из нее кораблик – настолько большой, насколько могла. Неуклюжий, кособокий – все-таки она не была ни кораблестроителем, ни Смертью – он закачался на воде, то и дело зачерпывая бортом.
А книги
Я утоплю на дне морской пучины,
Куда еще не опускался лот
[11], – пробормотала она, открывая сумку.
Как она и боялась – часть страниц уже протекла через ткань и, наверное, пленкой желтоватой жижи устилают улицы города. «Наконец-то он наполнится мыслями» – подумалось ей. К утру они смешаются с грязью, разнесутся на подошвах ботинок – мысли расползутся по городу как зараза, незаметная и – увы – совершенно безопасная.
Она зачерпывала книги обеими гостями и выливала в кораблик. Под грузом – разве можно это было уже назвать книгами? мыслей, чистых мыслей – тот кренился, дрожал, словно вот-вот развалится, но пока еще стоически держался.
Казалось, что она поступает неправильно. Что нельзя это делать так. Что нельзя просто брать и хоронить. Мысли должны жить. Нужно верить в них. Но крыса ее убедила.
Она оттолкнула кораблик от берега и отвернулась, чтобы не видеть, как тот уходит в Ничто.
И увидела пристально смотрящего на нее Смерть.
И вздох – полушепот-полушорох – остановившихся Механизмов окутал город.
И наступила тишина.
– Но если мыслить
И значит – быть,
А кончив мыслить… – спросила Миранда, когда Ничто коснулось ее пальцев – так же, как она касалась книг. И все стало для нее ясным.
Не она возглавляла похоронную процессию книг – те сами хотели покинуть город, пусть даже и таким путем. Долгими месяцами их цитаты подчиняли ее себе, обволакивали сознание, травили сначала сладким, а потом и горьким ядом – пока она не потеряла волю, не лишилась себя, и не пошла на поводу у них. Крыса была ни при чем.
Как Морж и Плотник устриц, книги обаяли ее, очаровали, уговорили – и так же, как Морж и Плотник, использовали в своих целях.
Крыса совершенно случайна.
Неясный разум последних в городе книг совершил последний в жизни рывок.
И освободился.
Крыса не имела никакого значения.
Она не похоронила книги – те бросили город. Бросили город, который бросил их.
Сбежали.
Забрав с собой слова и мысли.
Прихватив чувства и воспоминания.
И оставив городу только ничего. Младшего брата Ничто.
– А кончив мыслить..., – ей безумно хотелось, чтобы хотя бы в этот раз цитата осталась просто цитатой. Не отражением реальности, не предсказанием на будущее – не мыслями, даже не мыслями! – а просто цитатой, набором старых слов. Пусть в этот раз это будет просто цитата – первый раз в жизни просто цитата.
Ничто погладило ее волосы. Словно говоря «спасибо».
Кончаем жить, [12] – ответил Смерть.

********

Примечания:
1. Данте Алигьери, «Божественная комедия. Ад».
2. Ш. Бодлер «Цветы зла».
3. У. Шекспир, «Гамлет»
4. У. Блейк, «Пословицы Ада»
5. У. Шекспир, «Макбет»
6. Там же
7. У. Шекспир, «Гамлет»
8. К. Коллоди, «Пиноккио»
9. У. Шекспир, «Макбет»
10. Л. Кэрролл, «Алиса в стране Чудес»
11 У. Шекспир, «Буря»
12. У. Блейк, «Мотылек»

Отредактировано Елена (Фамильное Привидение) (2015-03-09 17:18:42)

125

Уииии!!!  :yahoo:  Лена (ФП) вернулась!!!  :yahoo:  :yahoo:  :yahoo:
"Книги Миранды", как же, помним, помним... А исчо что-нибудь?

126

Оказалось, что я очень соскучилась по странным, не всегда мне понятным. но удивительно притягательным текстам. Спасибо. :give:

127

Эх, тряхнем стариной.

Малюточка

«Ну, мертвая!» — крикнул малюточка басом,
Рванул под уздцы и быстрей зашагал.
Н. А. Некрасов «Крестьянские дети»

— Подлец! Предатель! — всхлипывала Алиса, пытаясь попасть трясущейся рукой в рукав дубленки. — Я все видела!
Михаил растерянно стоял в дверях и что-то бормотал — то ли оправдывался, то ли пытался ее успокоить, то ли считал вполголоса до ста, не давая уже себе вспылить и устроить некрасивую сцену. Алиса сама жаждала закатить настоящую истерику — с воплями, матом, швырянием вещей, но она понимала, что спокойствие и трагизм — ее козыри. Да, спокойствие, конечно, относительное — но кто бы мог остаться хладнокровным, обнаружив, что ее муж приобнимает незнакомую девицу и что-то нежно шепчет той на ухо?
В тот момент ей больше всего на свете хотелось взять табурет и крепко приложить им сначала мужа — а потом и девицу. Но все, что Алиса смогла сделать — это всплеснуть руками и громко ахнуть. Девица, кстати, не сразу поняла, что именно произошло — даже недовольно зыркнула в сторону Алисы, видимо, приняв ее за нетактичную дурочку. Михаил тоже сначала, не поднимая глаз, недовольно поморщился — но уже через секунду, разглядев, кто стоит перед ним, побелел, затрясся и совершенно не по-джентльменски оттолкнул новую подружку. Надо отдать той должное — быстро смекнула, в чем дело, и выскочила из комнаты, затерявшись где-то в доме.
Дача Витьки — их старого приятеля — в эти посленовогодние дни кишела знакомыми, полузнакомыми и совершенно чужими людьми. Друзья пригласили своих товарищей, те в свою очередь — своих, и, таким образом, в дом набилось десятка четыре жаждущих продолжения праздника. Неудивительно, что очень скоро по углам стали обжиматься новосложившиеся парочки. Правда, Алиса никак не ожидала, что в одной из них признает собственного мужа.
Ей безумно хотелось устроить сцену. Созвать народ и, тыкая дрожащей рукой в сторону Михаила, обвинить его во всех грехах: масляные взгляды в сторону каждой более-менее симпатичной и не слишком старой дамочки; заначки, которые она постоянно находит в книгах, дисках и даже носках; отсутствие цветов вот уже третий месяц… О, как хотелось! Но она понимала, что не в ее интересах превращаться перед всеми знакомыми и незнакомыми в озверевшую мегеру. Мегеру Михаил получит позже, дома — а здесь она должна сохранить лицо. Оскорбленная верная жена, позволившая себе чуть-чуть сорваться, но даже тут подобравшая лишь интеллигентные выражения — вот какой она должна предстать перед всеми.
— Как ты мог! — задыхаясь, патетично произнесла Алиса тогда, отступая в коридор.
— А я верила тебе! — стонала она, спускаясь по лестнице и заламывая руки.
Любопытствующие уже повысовывались отовсюду — ей даже показалось, что кто-то держит телефон так, чтобы незаметно заснять происходящее. Ютьюбовский тарантино, что ли? Даже лентяй и нелюбитель склок Витька боком вылез из кухни, обнимая миску с салатом.
— Ты лжец! — шумно выдохнула Алиса в сторону растерянно следующего за ней по пятам, но на безопасном отдалении Михаила. На его лице уже начало проступать понимание смысла всего происходящего — и теперь главное было успеть закончить этот спектакль в соответствии с собственным сценарием.
— Как ты мог! — повторила Алиса, лихорадочно подбирая подходящие к ситуации реплики. Обернувшись, она разглядела в полумраке кладовки уже знакомые черты. — Как ты мог… — она протянула в сторону девицы указующий перст, — … с ней!
Все головы — и телефон — развернулись к той. Напуганная, девица заметалась, не зная, что же ей делать — просить прощения, обвинять Михаила или, наоборот, нагло атаковать. Для зевак все складывалось в высшей степени интересно и многообещающе.
Воспользовавшись тем, что внимание было отвлечено, Алиса проскользнула мимо людей — о, это было очень опасный маневр, ведь ее могли и остановить, приобнять, начать упрашивать успокоиться! — в прихожую.
— А я-то собиралась… — что именно она якобы собиралась, Алиса скрыла за громкими рыданиями.
Михаил стыдливо потупился — и тут она быстрым рывком засунула руку в карман его куртки, висящей на крючке, и вытянула оттуда ключи от машины. Великое изобретение человечества — брелок. Можно потерять или украсть все ключи разом!
Сжимая в руках добычу, она метнулась к выходу.
— Алиса! — запоздало сообразив, что она собирается сделать, дернулся Михаил, но она захлопнула дверь перед самым его носом.
Перебирая в руках ключи — на счету была каждая секунда, — Алиса сбежала с крыльца. Где же их машина? Вчера вечером было уже темно, и она помнила лишь смутные очертания… но чего? Дома? Гаража? Бани? Недостроя на другом конце участка?
— Алиса! — Михаил выскочил вслед за ней, но, попав босыми ногами в снег, зашипел и отпрыгнул обратно в дом. — Алиса! Не дури!
Она лихорадочно озиралась. Черный внедорожник Витьки, серая легковушка близнецов Гвоздиковых, тюнингованное до арлекиновой пестроты нечто Лешки Кутова… А! Вот и их белая «Хонда» — притаившаяся рядом с сугробом, практически незаметная на фоне белого свежевыпавшего ночью снега. О, она сама заставила Михаила помыть машину перед поездкой к Витьке — мол, стыдно в гости чумазыми. И теперь эта ее чистоплотность чуть было не вышла ей боком — ведь помедли она еще хоть минуту, и Михаил успел бы ее догнать.
Спотыкаясь и поскальзываясь, Алиса бросилась к машине. В любой другой раз она бы бежала медленнее и неуклюже, давая Михаилу догнать ее и начать успокаивать, заглаживать вину — в любой другой, но не сейчас. Она твердо решила уехать домой — пусть помучается, потерзается чувством вины, половит на себе осуждающие взгляды друзей… Тем слаще будет потом воссоединение и тем дороже окажется подарок!
К счастью, было недостаточно холодно, чтобы машина успела промерзнуть за ночь простоя. Алиса рванула дверь, метнулась за руль и резко провернула ключ. Мотор, не привыкший к такому грубому обращению, взревел, и Алиса втопила педаль.
— Эй! — Михаил бросился наперерез, пытаясь не дать ей выехать за ворота. На одну ногу он нацепил чей-то валенок, на другой болтался чужой кроссовок, а от волосатой груди поднимался клочковатый пар.
Алиса злобно оскалилась. Ах, если можно было избежать наказания, с каким бы она удовольствием задавила его! Или нет, если бы можно было потом оживить человека, да так, чтобы он ничего не помнил! Наверное, она бы убивала Михаила по три раза за месяц. За все косяки, а то и просто так.
— Эй! — то ли рассмотрев через лобовое стекло ее ухмылку, то ли что-то сообразив, Михаил отшатнулся. Машина проскочила в паре сантиметров от него, обдав сметенным со стекол и крыши снегом.
Алисе повезло, что ворота были открыты. Видимо, ночью, возвращаясь с запуска фейерверков на холме, кто-то забыл — или забил — запереть их. Дачный поселок был пуст — кто попрется в предрождественские дни по пустой трассе за полторы сотни километров от города? Только какие-нибудь скучающие и силящиеся казаться активными бездельники — собственно, как все те, кто собрались в доме у Витьки. Опасаться здесь было некого — два десятка парней под визг двух десятков девиц скрутили бы любых местных гопников.
— Али-и-иса! — расслышала она через шум мотора и глянула в зеркало заднего вида. Михаил махал ей руками и еще что-то кричал — но она показала зеркалу язык и газанула, подняв белое облако и вылетев на единственную в поселке дорогу.

***

Она никогда не была хорошим водителем. В час пик ее колотила нервная истерика; парковалась отвратительно, перестраховываясь так, что на стоянке занимала два места; а завидев перебегающего в неположенном месте пешехода, стремилась зажмуриться от ужаса. Спокойно и относительно уверенно Алиса чувствовала себя только за городом, на полупустых трассах, где попасть в аварию было сложно при всем желании.
Собственно, именно на такой, как эта, по которой она мчалась в направлении города. Правда, назвать это «мчалась» было бы слишком нагло — всего лишь девяносто километров в час, — но для Алисы за рулем это была несусветная скорость. Полдень шестого января — не то время, когда загородные трассы, не очень-то оживленные даже летом, запружены машинами. За полчаса своего пути она встретила только одну — и то рейсовый автобус с бельмами заиндевевших окон, одиноко и уныло ползущий по какому-то никому не нужному в этот день маршруту.
Погода была прекрасная — это не могла не признать даже в принципе недолюбливавшая зиму Алиса. Как там у поэта — «Мороз и солнце, день чудесный»? Ну вот как-то так. Мороза, правда, особого не было — на день обещали лишь минус двадцать — но зато солнце светило за двоих. Алисе даже пришлось опустить козырек, пожертвовав обзором.
Дорога бежала вперед, ровная и убаюкивающая. Снег, кое-где прихваченный ночным морозцем до ледяной корки, слепил глаза и пускал в салон солнечные зайчики. Через пару часов она уже будет нежиться в теплой ванне и слать Михаилу гневные и укоряющие эсэмэски. Приготовит курицу с цветной капустой, тяпнет рюмочку коньяка — ну и что, что муж держит эту бутылку только для особых случаев, будем считать, что сейчас именно такой случай и есть! Затем посмотрит какой-нибудь сериал, закутавшись в любимый плед и открыв коробку конфет, подаренных на работе от профсоюза… Прекрасное завершение так неудачно начавшегося дня. А завтра раскаявшийся Михаил, стыдливо пряча глаза, преподнесет ей коробочку с примирительным подарком…
Алиса осмелела настолько, что стала переписываться в «ВКонтакте» с подругой, лишь изредка бросая взгляд на трассу.
«Да ты че? А он?» — подруга была явно заинтригована ее историей.
«Глазами лупал да мычал че-то», — Алиса играла роль хозяйки положения.
«А она?»
«Ломанулась куда-то. Наверное, в тубзик, обоссалась со страху»
Подруга послала шеренгу смайликов.
Алиса мельком глянула на дорогу и резко вывернула руль. Черт! Чуть было не проехала поворот! Михаил так и не удосужился поставить подаренный ею на Новый год навигатор, так что ехать пришлось по памяти — а последний раз самостоятельно рулила от Витькиного дома она еще летом.
Да и поля — тогда зеленые, а теперь белые, — которые простирались по обе стороны дороги, лишь кое-где разбавляемые жидким леском, практически не имели ориентиров. Первый поворот после столбика с засохшим венком — вот что помнила Алиса. Засохший венок она заметила краем глаза, когда писала подруге — а вот поворот чуть не проморгала. Интересно, как скоро бы она заметила, что что-то не так? Через час, когда не обнаружила бы въезда в город? Или заехала в какую-то деревню? Или забурилась в лес? Что было после нужного поворота, Алиса не знала, да и не хотела знать. И сегодня уж точно не сезон исследовать местную географию.
«Прикинь, чуть было не проехала поворот», — написала она подруге.
Та послала шокированный смайлик.
«Ага. Вот так бы и сгинула голая и босая в полях и лесах. И никто бы не узнал, где могилка моя».
Хихикающий смайлик.
«Интересно, как долго бы Михаил в трауре ходил? Или сразу бы нашел кого-то?»
«А помнишь стори про самолет, который в горах упал? Там, где тетку с детьми одну оставили и забыли про нее?»
«Где она детей съела?»
«Ага. Там муж уже через месяц женился».
«Да ну, это крипи обычная, так не бывает».
«Быстро жениться или детей есть?»
«А ты мгла бы даже своеего кота състь?» — рассеянно написала Алиса, поглядывая в окно.
Странно, ей стало казаться, что дорога гораздо уже, чем была вчера. Ночью и здесь прошел снегопад? Но тогда бы он просто засыпал дорогу равномерно, а не сузил ее до однополосной.
Да и снег казался нетронутым. Конечно, машин могло не быть с вечера — и они с Михаилом оказались последними, кто тут проезжал за эти дни… Но автобус, который она встретила? Разве это был не пригородный маршрут? Да, в воздухе искрились одинокие снежинки — но их явно было недостаточно, чтобы засыпать следы от шин.
И вообще…
Алиса, не дочитав ответ подруги, бросила телефон на пассажирское сиденье и стала внимательно вглядываться в окружающий пейзаж. Конечно, для нее все заснеженные поля на одно лицо, но…
«Не параной! — одернула она себя. — Ничего ты не заблудилась и не сбилась с пути. Просто вчера в сумерках все выглядело чуть-чуть по-другому. Столбик был? Был. Повернула? Повернула. Все, через час будешь дома. Все хоро…»
И тут с машиной что-то произошло.
Ее завело юзом и потащило по снегу, словно какой-то невидимый рыбак поймал «Хонду» на крючок и теперь подсекал в упорной попытке не потерять улов.
Алиса завизжала и выпустила руль из рук — только через пару секунд опомнившись и вцепившись в него, как в спасательный круг.
Машина пахала боком снежную целину, поднимая волну снега. Засыпало лобовое стекло, залепило боковое со стороны водителя — в салоне стемнело.
«Только не перевернуться, только не перевернуться», — билась в голове паническая мысль. За помятую машину Михаил ей всю душу вынет, и теперь уже Алисе придется покупать ему примирительный подарок!
Руль не слушался, что-то стучало под капотом, одно из колес, кажется, лопнуло — громко ахнуло под днищем, автомобиль тряхнуло, и он резко просел на левую сторону. Снег с лобовухи скатился пластом, и в глаза снова ударило яркое солнце.
Алиса выжала тормоз до предела.
Машина фыркнула и заглохла, в последний раз дернувшись так, что голова Алисы мотнулась и стукнулась о боковую стойку.

***

Наверное, она потеряла сознание.
Во всяком случае, когда она открыла глаза, небо уже было затянуто мутно-серыми тучами и от «мороза-и-солнца-дня-чудесного» остался только мороз.
Ее мутило, перед глазами плавали какие-то пятна, а в висках пульсировало. Алиса подняла руку, ойкнув от боли в спине, и нащупала уже набухшую шишку в том месте, где приложилась о стойку. Хотелось в туалет, пить и размять затекшие плечи.
Но самое главное — в машине было холодно.
Алиса повернула ключ — ничего. Дернула рычаг — ничего. Стала в постепенно нарастающей панике жать все кнопки и дергать каждую, даже декоративную, пимпку — без толку. Машина заглохла окончательно и бесповоротно, превратившись в холодный металлический гроб.
От этой ассоциации Алису передернуло.
Скорее звонить! Пусть приедут и заберут ее отсюда — куда угодно, хоть в город, хоть обратно на Витькину дачу, лишь бы скорее попасть в тепло!
Она протянула руку к пассажирскому сиденью — но там телефона не было. Неудивительно — он, вероятно, соскользнул, когда машину занесло и мотало по полю.
Алиса, отстегнув ремень безопасности, стала вслепую ощупывать пол. Пусто, скорее всего, закатился под сиденье. Короткая, но плотная дубленка, в которой было так удобно водить машину, сейчас не давала ни согнуться, ни протиснуться поближе, чтобы вытащить телефон.
Пришлось открыть дверь. Через нее тут же ворвался холод, выстужая и без того промерзший салон. Алиса выскочила из машины — тут же обожгло щеки и больно защипало в носу — и, обежав ее, нырнула со стороны пассажирской двери.
Запустив руку под сиденье, она нащупала холодный кирпичик телефона.
И тут тот тоненько булькнул.
Сердце Алисы замерло в ужасе.
Она узнала этот звук — практически разряженной батареи. Черт… она же забыла вечером поставить на зарядку! Застолье, пускание фейерверков, селфи… Алиса и не смотрела на индикатор заряда — работает и работает. А потом, завалившись спать под теплую и пахучую овечью шкуру, даже и не подумала о телефоне. Дома-то это было уже делом привычки, выработанной до автоматизма — а вот на новом месте привычка отказала. В любом другом случае батареи хватило бы еще надолго — но переписка и холод сделали свое дело.
Прыгнув на сиденье и захлопнув дверь, Алиса лихорадочно стала вызывать Михаила.
Сброс.
Снова.
Сброс.
Снова.
Сброс.
Снова.
«Аппарат абонента выключен или находится в зоне действия сети. Пожалуйста, позвоните попозже».
Алиса нервно дернула головой. Ну конечно же! Михаил решил, что она уже дома и названивает с целью поскандалить и высказать все, что успела надумать в машине. Неудивительно, что он сначала сбрасывал, а потом и вовсе отключился.
Что же делать, что же делать, кому звонить? Службе спасения? А какой там теперь телефон? 911? Алиса помнила, что появился какой-то единый, но какой?
911.
Ничего, долгие гудки.
03.
— «Скорая» слушает, — донеслось сквозь помехи.
— Алло! — от волнения голос у нее сорвался. — Алло! Вы меня слышите?
— Да, — рассеянно отозвались. — Говорите, что случилось?
— Я в машине, у Розовки.
— Вы попали в аварию?
— Н-нет, не совсем.
— Вы пострадали?
— Н-не то, чтобы…
— Что-то случилось с кем-то? — по голосу было ясно, что диспетчер все больше и больше разочаровывается в Алисе и принимает ее за какую-то дурочку, так и не отошедшую от новогоднего загула.
— Понимаете, — заторопилась она. — У меня сломалась машина, а тут холодно… и я замерзну, совсем замерзну.
— Мы этим не занимаемся, — ответила диспетчер.
— Ну пожалуйста! — взмолилась она. — У меня сейчас сядет телефон, а я не знаю, кому звонить.
— Хорошо, — смягчились на том конце. — Мы передадим ваш вызов. Диктуйте, где вы находитесь.
— Около Розовки.
— И?
— И… — Алиса стала рассеянно озираться кругом в попытках обнаружить хоть какой-то ориентир. — В поле… в часе езды от Розовки… в сторону города.
— А вы…
И тут окончательно разряженный телефон пиликнул и отключился.

Она смутно помнила, как Михаил после того, как на какой-то из оренбургских трасс замерзли люди, авторитетно рассуждал, что нужно было им жечь салон, запаски, а потом и колеса. Жечь! Огонь! Тем более, что вдалеке виднеется лесок, она сможет набрать там хворост!
Алиса лихорадочно зашарила в бардачке. Михаил не курил, но вдруг? Зажигалка, забытая каким-нибудь приятелем, коробок спичек, выданный на сдачу — мало ли вариантов? Но нет, «вдруга» не произошло. Только какая-то одинокая спичка, обломанная и со следами зубов — наверное, муж использовал как зубочистку. Головка была не тронута. Но может быть, где-то есть и целый коробок? Алиса стала шарить еще активнее, переворачивая каждую бумажку из того хлама, которым был заполнен бардачок — и, наконец, ее старания были вознаграждены. Еще одна спичка! На этот раз абсолютно целая.
Коробка не было — но может быть, за него сгодится одна из спичек? Если и там фосфор, и там — может быть, можно зажечь одну о другую?
Она поднесла головки друг к другу и, затаив дыхание, резко чиркнула. На коричневом появилось по белой полоске — но больше ничего.
Еще раз.
Ничего.
Еще раз.
Ничего.
Еще раз — на этот раз сильнее и резче.
Одна из спичек треснула и переломилась в пальцах — а от другой отлетела половина головки.
Алиса отшвырнула бесполезную труху и завыла — дико, утробно, по-звериному, как оплакивают покойника.

***

В машине было мертвецки холодно.
Алиса уже стянула на себя чехлы с сидений, запихала под одежду все бумажки из бардачка — где-то она слышала, что это поможет сохранить тепло — но толку от этого было мало, если не сказать, что не было вообще.
Закутавшись, она напоминала куль, плотно заклиненный между сиденьем и приборной панелью. Не тепло, нет — не холодно — было лишь первые полчаса. А потом Алиса стала постепенно остывать. Не мерзли пальцы, не щипало щеки, нет — просто все внутри нее начало холодеть. Как будто она за один присест сжевала целую упаковку мятной жвачки, а потом еще и проглотила этот твердый морозный ком, который теперь застрял в желудке.
Она уже даже вытащила руки из рукавов и прижала к телу — чтобы хоть так сохранить тепло, — но этого хватило ненадолго. Кто-то как-то ей сказал, что в таких случаях стоит расслабиться, но Алиса никак не могла себя заставить это сделать. Она только сжималась все сильнее и сильнее, пока ее не стало колотить до боли в стучащих зубах.
Ждать было нечего.
Никто не придет.
То, что она успела передать диспетчеру «Скорой», было бесполезной информацией. Где будут искать ее? В каких полях? Да и будут ли вообще? Непонятная девица, которая сама не знает, где оказалась и что с ней происходит… Никто в здравом уме не воспримет этот звонок всерьез.
В машине она замерзнет. Она уже гарантированно заработала себе простуду — но это все мелочи по сравнению с тем, что будет с ней еще через пару-тройку часов. А то и через сутки!
Алиса всхлипнула от жалости к себе. Никто не узнает, где могилка моя, даааааа! Навернулись слезы, и веки обожгло холодом. Алиса стала быстро тереть глаза, царапая лицо грубыми рабочими перчатками, которые нашла в машине. Щеки запульсировали болью — и только сейчас Алиса поняла, что все это время она их не чувствовала.
Неужели она обмораживается?
В ужасе она выскочила — а точнее, выпала тугим коконом из салона — и, отбрасывая в сторону коврики, тряпки и чехлы, стала прыгать по снегу. Затекшая спина захрустела, ноги и руки заломило — и Алиса поняла, что снаружи уже лишь ненамного холоднее, чем в машине.
Сидеть на месте больше было нельзя — «Хонда» действительно медленно, но верно превращалась в дорогой и пафосный металлический гроб. Нужно идти — причем идти быстро, чтобы разгонять кровь и не давать себе закоченеть. Идти, подпрыгивать на месте, махать руками — шевелиться. Как там говорят, движение — это жизнь, да?
Конечно, будь на ее месте мужчина, тот бы быстро что-нибудь придумал. Смог бы извлечь искру из двигателя, подзарядил телефон от аккумулятора автомобиля, вскрыл ножом заднее сиденье и устроил бы в нем гнездо — в общем, применил свою, особую, мужскую магию, которая недоступна таким маленьким дурочкам, как Алиса. Она снова всхлипнула — ну почему девочек учат только рукоделию и кулинарии? Чем ее умение варить борщ и крутить суши сейчас тут поможет? Заманить и удержать мужика с его магией? Ну приманила она этим борщом Михаила, увела от первой жены, закрепила все карияки-тепмура… а толку-то? Где он сейчас? Сидит в тепле, жрет салат, пьет водку, а она тут одна, голодная-холодная….ыыыыыы!!!!
Алису было затрясло в истерике — но холодный воздух, который она глотнула пару раз широко раззявленным в всхлипываниях ртом, быстро отрезвил ее. Она ничего не может сделать — поэтому ей остается только идти.
Но куда?
Легкий ветер и мелкий снег уже почти занесли следы от машины — приходилось вглядываться, чтобы разобрать полосы от шин. Конечно, идти нужно туда, откуда она приехала — и рано или поздно выйдет на дорогу и поймает попутку. Или автобус. Или… ну хоть что-то же должно быть на дороге!

***

Наверное, ей повезло, что она тогда на даче решила не переодеваться в платье и туфли, а так и остаться в джинсах и теплых полуботинках. Витька что-то говорил о прогулке к речке, и Алиса решила заранее подготовиться, а не толкаться в прихожей, прыгая на одной ноге. Будь она в платье и на каблуках — уже давно бы замерзла, еще в машине. Хотя, будь она в платье и на каблуках — убежала бы вообще с дачи? Или устроила скандал шепотом, там же?
Алиса засопела и стерла с кончика носа мокрую каплю.
Ноги проваливались в снег по лодыжку, но первым делом замерзли и онемели почему-то именно ляжки. Она уже шла нараскоряку, резкими шагами, чтобы бить ляжки друг о друга, но становилось только хуже. Казалось, что в них сейчас можно втыкать иголки, как в игольницу — и Алиса бы все равно ничего не почувствовала.
Который уже час? Был полдень, когда она так опрометчиво свернула — но сколько же времени прошло с тех пор? Час? Два? Три? Скоро уже будет темнеть… С ночью придет уже настоящий мороз — и она гарантированно и стопроцентно погибнет.

Она зубами стянула перчатки. Пальцы побелели и не сгибались — казалось, что это рука дурно прокрашенной китайской резиновой куклы.
Алиса — неуклюже, как лопатками, — загребла пригоршню снега и попыталась им растереть руки.
Бесполезно. Снег даже не таял в ладонях — всего лишь пересыпался как сухой белый порошок. Еще раз, еще… она вспомнила, как в детстве, начитавшись рассказов об индейцах, пыталась развести огонь трением. С точно таким же успехом, точнее, его отсутствием.
Она затрясла руками — а потом ударила себя в грудь. Еще и еще — она била рукой в грудь, в плечо, в бедро, пока в пальцы не пришло легкое покалывание, а потом и волна жгучей боли. Алиса сцепила зубы и зашипела — но радуясь. Как говорится — если у тебя что-то где-то болит, то ты еще жив.
Она побрела дальше, с трудом переставляя ноги. Вперед она больше не смотрела — от бескрайней белой пустыни ломило в висках. Несколько рощиц в отдалении только подчеркивали пустоту и безжизненность этого снежного безмолвия. Раз-раз, два-два — ее взгляд был теперь прикован к ногам, которые она практически не ощущала. О том, что они у нее еще есть, Алиса узнавала, только видя их. Раз-раз, два-два, бредем вперед.

Происходящее распадалось на какие-то отдельные эпизоды на границе сна и яви.

***

Очередной неуклюжий шаг обнажает под снегом что-то черное.
Дохлая ворона.
Неизвестно, замерзла она сегодня ли, вчера ли, а может быть — Алиса криво усмехается, — в прошлом году. Ее лапы скрючены, а остекленевшие, а точнее — Алиса снова цинично ухмыляется, — оледеневшие глаза уставились в небо.
Алиса истерично хохочет.
Несколько минут она практично раздумывает о том, как можно использовать находку. Все ее знания по выживанию на морозе сводятся к прочитанным в детстве рассказам Джека Лондона. Она смутно помнит, как какой-то замерзший и оголодавший герой вцепился в горло волку и пил горячую кровь… но то был волк. Живой волк, а не дохлая и замерзшая ворона. И Алиса не голодна. Во всяком случае, не настолько, чтобы жрать падаль.
Она тыкает рукой в ворону, проверяя мягкость перьев. А вот замерзла она как раз настолько, чтобы обобрать падаль, да. Но — увы! — перья слиплись и застыли ледяной коркой.
Она в сердцах пинает ворону и бредет дальше.

***

Алиса уже понимает, что окончательно заблудилась. Видимо, ее расчет был неверен, и она все это время шла совершенно в другую от дороги сторону, с каждым шагом удаляясь все дальше и дальше от единственного шанса на спасение.
Она пытается вернуться назад — но может пробрести по своим следам лишь сотню метров.
Далее ветер уже задул и засыпал их снегом. Машины тоже не видать — кто разглядит белый автомобиль в снежной пустыне? Она будет гнить до весны, пока на нее не натолкнутся случайные грибники. Она будет гнить… Кто «она» — машина или Алиса?

***

Уже нестерпимо хочется в туалет. Она оттягивает этот момент до последнего — не может представить, как в такой холод снимет в штаны. Но обмочиться еще хуже. Моча застынет ледяной коркой и в лучшем случае приведет в циститу. А в худшем…
Затаив дыхание, она рывком расстегивает и сдергивает джинсы и резко приседает. Горячая волна обжигает ляжки, и, повинуясь какому-то инстинкту, нежели здравому смыслу, и отбросив всю брезгливость, Алиса сует под струю — которая сейчас кажется струей кипятка — руки.
Пальцам снова возвращается чувствительность. Выпитого вчера и сегодня хватит еще на пару мочеиспусканий — но ведь кругом снег. Кругом много, бесконечно много снега — а значит, и воды! А значит, у нее внутри целая фабрика по обогреву рук!
Алиса истерично хохочет.

***

Ноги подкашиваются, и она кулем опускается в снег.
Становится мягко и отчего-то даже тепло.
Глаза закрываются. Она ведь так и не выспалась за эти сутки — веселье, пускание фейерверков… урвала буквально пару-тройку часов чуткого, тревожного сна — он всегда был таким на непривычной кровати в незнакомом месте. И вот теперь усталость берет свое — моргание становится все чаще, веки все дольше и дольше задерживаются закрытыми, ресницы слипаются — и лишь отчасти от мороза. Алиса понемногу сворачивается в клубочек, устраиваясь поудобнее. Сейчас она поспит… совсем чуть-чуть поспит… часик-полтора, не более… С ней же ничего не случится, правда ведь? Вон, тетерева, говорят, в сугробах спят… и чукчи или как их там, эскимосы, вообще в домах из льда живут… как они называются? … что-то такое швейное… оверлок? нет… игла… да, игла… иглу! вот как, иглу! Какое дурацкое название… В общем, ничего с ней не случится, сейчас она немного поспит, согреется, а потом пойдет дальше… А может быть, и не надо будет идти дальше — Михаил раскается и приедет за ней. А на чем он приедет, машину-то она забрала… ну и что, возьмет у парней… но он выпил же, как и все, впрочем… Ой, тоже мне, проблема — будто гибддшники сейчас будут в поле мерзнуть… она-то за это время хоть одного видела? Вот-вот… Вот-вот… вот-вот… в жопе кот… в жопе кот, во рту синица, проще будет удавиться…
Что-то мелькает на границе ее зрения.
Что-то движется в отдалении, движется целенаправленно. Не гонимое ветром — а идущее своим путем.
Живое существо.

***

Алису рывком вытолкнуло из сна.
В двух сотнях метров от нее — может больше, может меньше, ей было сложно определить расстояние в этой сплошной белизне — что-то двигалось.
Она заморгала, отгоняя сон и заставляя затуманенные от холода глаза работать.
«Что-то» распалось на две фигуры.
Одна из них — несомненно, лошадь, тащащая за собой то ли сани, то ли телегу. Вторая — маленькая, практически квадратная — карлик или ребенок? Но какая, впрочем, разница? Они могут вывести ее к жилью!
— Эй! — сипло выкрикнула Алиса и попыталась вскочить на ноги. Но те, то ли замерзшие, то ли онемевшие, не держали, и она рухнула в снег, лицом вниз.
— Эй! — вскинула она голову, отплевываясь забившим рот снегом. Шею прострелила резкая боль, отдавшаяся в левом ухе.
— Э-эй! — ноги не ощущались, руки едва-едва шевелились и то только в плечах и немного в локтях. Единственное, что Алиса могла делать — так это ползти, отталкиваясь руками и подтягивая тело.
— Эй! — почва под снегом была каменистой, ноги бились обо что-то твердое, но это разогревало их, возвращало чувствительность.
Алиса перекатилась на спину и попыталась сесть. Это удалось лишь с третьего раза. Она стала колотить руками по ногам. Сначала толку было столько же, как если бы она била друг о друга замороженные деревяшки. Но потом дрогнули пальцы — судя по тому, как вывернулся один из них, она его сломала — защипало ляжки, начали сгибаться колени…
— Эй! — закричала она, пошатываясь и поднимаясь на ноги.
Лошадь и человечек приближались к ней — точнее, шли наперерез. Если бы Алиса уснула, то они бы прошли мимо, не заметив — но сейчас у нее есть шанс на спасение.
— Эй! — кричала она на бегу — хотя это жалкое спотыкание и поскальзывание вряд ли можно было назвать бегом.
Идущие никак не реагировали на нее — ни убавили шаг, ни оглянулись. Они продолжали свой неторопливый путь, словно ничего не происходило.
Она уже даже не могла кричать — холодный воздух обжигал горло и рвал легкие, — поэтому бежала молча, размахивая руками и хлопая в ладоши.

***

Пегонькая тощая лошадь уныло тащила пустую телегу. Рядом с ней, держа поводья — зачем, неужели она могла куда-то убежать по снегу, да еще и с телегой? — шел мальчишка. Огромная шапка, из-под который было не видать лица, гигантские даже для взрослого рукавицы, овчинный полушубок, в котором малыш утонул полностью — но по движениям, по шагам, по какому-то внутреннему ощущению было понятно, что это не карлик, а просто ребенок. Малютка.
— Привет! — призвав на помощь все свое обаяние, постаралась улыбнуться Алиса.
Обмороженные губы, не выдержав натяжения, лопнули, резанув болью.
— Привет, — повторила она, делая вид, что ничего не произошло.
— Ступай мимо, — буркнул мальчишка из-под шапки.
В любой другой раз Алиса оскорбленно отчитала бы маленького нахала — но только не сейчас.
— Мальчик, — настолько елейно, насколько позволяли замерзшие губы, произнесла она, поспешая за ним. — Мальчик, я с тобой пройду до… до куда-нибудь, хорошо?
— Куда-нибудь, — скорее эхом повторил, чем спросил тот.
— Куда-нибудь, куда-нибудь, — закивала она. — До деревни… или дома… или твоих родителей. А где они?
— Отец, слышишь, рубит, — сказал мальчик, мотнув головой в сторону леса.
Алиса прислушалась. Из рощицы действительно доносился звук топора — едва различимый, она бы, скорее, приняла его за стук дятла. Неудивительно, что она не расслышала его раньше.
— А ты отвозишь дрова, да? — догадалась она.
Мальчик ничего не ответил.
— Я пойду с тобой. Дам деньги, много денег… — она автоматически захлопала по карманам. Денег, разумеется, не было — максимум, завалявшаяся мелочь. — Потом, когда придем.
Мальчик даже не повернул в ее сторону головы. Ну хотя бы не прогнал… так что можно считать, что разрешил идти с ним. А если бы и не разрешил — кто бы мог запретить ей следовать позади? Она, даже замерзшая и ослабевшая, все-таки могла бы справиться с малышом. Сколько там ему — пять, шесть, семь? Оттолкнуть от себя, повалить на снег… он же и так маленький — а ведь на нем еще полушубок, шапка, варежки. Полушубок, шапка, варежки… Не по размеру, не детские — в лучшем случае, подростковые… А у Алисы тридцать шестой — тридцать восьмой размер… В мозгу начала вяло бродить, как подходившее пиво, нехорошая мысль. Устыдившись ее и мотнув головой, чтобы отогнать, Алиса равнодушно спросила:
— А как тебя зовут?
— Влас, — в тон ей ответил мальчик.
— А сколько тебе лет?
— Шестой миновал.
Влас-Влас, в жопе квас...
— Ну, мертвая! — вдруг неожиданно густым басом заорал мальчик и дернул поводья.
Алиса вздрогнула — настолько этот голос не вязался с малюткой, который еле-еле доходил ей до пояса. «Ёртвая, ёртваа, тваа, ааааа!» — откликнулось в лесу.
Лошадь захрипела и прибавила шагу. Алиса уже не поспевала за телегой и возницей — казалось, что тем совершенно не мешает глубокий и вязкий снег. Хотя проваливались они в него гораздо сильнее, чем она.
Гораздо сильнее…
Алиса вдруг замерла, тупо уставившись в следы перед собой. Вмятины от телеги были обычными — ну, во всяком случае, казались обычными для Алисы, которая вообще видела телегу вблизи чуть ли не первый раз в жизни. Но вот следы мальчика и лошади… Алиса не видела у них дна. Они уходили куда-то глубоко в снег — но даже заглянув в них, можно было разглядеть лишь сплошную черноту, словно это были колодцы в чрево земли.
Алиса робко протянула ногу и ступила в след мальчика. Лодыжку обожгло огнем — или, наоборот, невозможным, невероятным холодом — и в следующую же секунду нога ухнула вниз, как в кротовью нору. Алиса закричала от боли в потянутой мышце — испугаться она даже не успела.
Мальчик оглянулся и зашипел — словно на раскаленную сковородку плеснули масло.
Алиса, скребя руками по снегу, подволакивая ногу, с трудом вылезла из ямы. С опаской заглянула туда — внизу клокотало и бурлило что-то густое и черное, и это была вовсе не земля.
Мальчик снова отвернулся и зашагал вперед.
Алиса растерянно оглянулась. Что же делать? Бежать от этой странной и жуткой парочки подальше? Но куда? Обратно в холод и одиночества пустого поля? Где ее ждет верная гибель? Или все-таки… все-таки ей все это лишь кажется? Может быть, это галлюцинации уставшего и замерзшего мозга?
Она догнала мальчика, осторожно протянула руку и тронула его за плечо.
— Влас, — робко позвала она. — Влас… мы скоро придем?
Малютка ничего не ответил — даже никак не отреагировал на ее прикосновение.
— Вла-а-ас, — позвала Алиса. — Вла-а-с…
Она схватила его за плечо и потянула на себя.
С таким же успехом она могла попытался остановить грузовик. Влас даже не заметил, что его пытались развернуть — уверенно шагнул вперед. А вот Алиса не удержалась на ногах, зашаталась и, падая, в попытке удержаться, схватилась за мех его шапки.
Та соскользнула, и Алиса со всего размаха упала лицом в снег, продолжая цепляться за шапку. Колючие льдинки ободрали кожу щек, забились в нос, искололи веки. Алиса вытерла лицо рукой, а потом и шапкой. Еще раз, еще — жесткий мех драл, как мочалка, но это шанс разогреть кожу. Еще раз, еще…
В нос ударила удушливая сладковатая волна. Так пахнет тухлятина — хорошо выдержанная, надолго забытая в холодильнике тухлятина, которую опрометчиво разморозили. Алиса с отвращением отшвырнула шапку прочь, вскочила на ноги и взглянула на мальчика, ожидая увидеть грязного, с засаленными волосами неряху.
Но увидев то, что до тех пор скрывалось под шапкой, Алиса заорала.
И орала, пока не сорвала голос.

***

Мертвая лошадь скалит синеватые зубы и косится на нее. Шапка и варежки, снятые с мертвеца, не греют, а наоборот, холодят. Этот холод пробирает до костей и вымораживает изнутри. Алисе кажется, что ее внутренности превратились в деревянные — вроде муляжей в школьном пособии по анатомии. Она резко выдыхает — и еле-еле может разглядеть призрачное облачко пара изо рта. А может быть, ей оно просто кажется.
Влас шагает впереди, его следы проминают снег до земли — еще глубже, еще, до самого ада, где клокочут и бурлят проклятые души.
Алиса плетется за ними, зная — теперь она никуда не сможет уйти. Они не отпустят ее.
Она уже бежала, бежала, спотыкаясь, куда глаза глядят — но стоило ей моргнуть, как она снова видела перед собой малютку и его лошадь. Разворачивалась и бежала обратно — но снова перед ней шли они. Малютка и лошадь.
Они идут туда, откуда раздается топор дровосека.
Алиса уже видит его — огромное существо, выше любого человека, выше деревьев и домов, достигающего неба, дотягивающегося до звезд.
Хозяин Леса.
Отец Зимы.
Его руки черны, его глаза впали, в его дыхании — вой ветра, в биении сердца — звук ломающихся льдин. Он рубит лес — и в каждом ударе его топора чья-то смерть, чей-то вопль на морозе, чей-то последний выдох. Он рубит и рубит — а ночью, по одной на его удар, начнут падать звезды.
Он вечен, как наступающая ночь, бесконечен, как смерть, и неумолим, как зима. Он и есть — они.

И единственная мысль пока еще бьется в затухающем сознании Алисы.
Малютка же сказал: «Ступай себе мимо»…

128

Обожаю этот рассказ.  :love:

129

Мак Твисп! Влас! Ты привел не ту Алису!

http://s8.uploads.ru/t/ZlQSV.png

Отредактировано Vika SP (2016-07-28 16:26:33)


Вы здесь » Наш Призрачный форум » Другое творчество » Графоманщина от ФП