Наш Призрачный форум

Объявление

Уважаемые пользователи Нашего Призрачного Форума! Форум переехал на новую платформу. Убедительная просьба проверить свои аватары, если они слишком большие и растягивают страницу форума, удалить и заменить на новые. Спасибо!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



"Сhanson de l'Аnge"

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

"Chanson de l'Ange"

"Ангельская песнь"

Автор - Пэйзли Суон Стюарт
Переводчик: Faith
Бета: Мышь_полевая
Размер: макси (636 страниц)
Пейринг: Эрик/Кристина, Рауль/Кристина
Жанр: Романтика, Ангст, Драма
Рейтинг: R
Предупреждение: Тонны ангста, просто моря и океаны. И Призрак с довольно подвижной психикой (see Mr. Panaro).
Размещать только с разрешения переводчика.

http://s1.ipicture.ru/uploads/20140523/TpCeXx1a.jpg

Примечание переводчика: Эта книга попала ко мне очень давно, и за ее перевод я бралась несколько раз, но много сомневалась - кому это нужно, зачем. И все-таки желание перевести ее дозрело, так что принимаюсь за дело.

Книга написана по мюзиклу Эндрю Ллойд Уэббера. Не по экранизации 2004 года, а по сценической версии.

Отредактировано Faith (2014-05-23 20:17:20)

2

Предисловие автора

С самых юных лет я познала человеческую жестокость. Мне становилось больно, когда одни дети насмехались над другими из-за их физических недостатков.
Тощая и нелепо сложенная, я казалась младше своих лет. Мне все время нездоровилось, за толстыми стеклами очков глаза казались огромными, и я была слишком бледной.

Я редко играла с другими детьми и предпочитала оставаться дома, тем временем как соседские ребята играли в мяч и в прятки. За это я получила прозвище «моль». Стеснительная и боящаяся заговорить первой… В результате постоянных криков отчима, заставляющего меня «к чертовой матери заткнуться», я стала тихим, одиноким и бесперспективным ребенком. Взрослые говорили мне больше улыбаться, но у меня не было причин для улыбок, и я сбегала в мир сказок и воображения.

В предподростковом возрасте меня опутали семейные тайны и нарастающий алкоголизм отца. Его негативное влияние отравляло всю семью, и я искала спасения в книгах, фильмах и музыке.

Меня притягивали мюзиклы и фильмы тридцатых, сороковых и пятидесятых годов. Я часто не ложилась допоздна, пересматривая старые черно-белые ужастики  вроде «Дракулы», «Франкенштейна» и «Кинг-Конга». Я симпатизировала этим монстрам, в особенности их отвергнутости.

Мне было примерно одиннадцать лет, когда я впервые увидела немой фильм «Призрак Оперы» с Лоном Чейни. Я была одновременно напугана и поражена Призраком в маске, человеком-монстром из этого фильма, именуемым Эриком. Трагический финал фильма оставил меня в слезах и с желанием, чтобы Кристина спасла его от злой судьбы.

Позже я наткнулась на цветной фильм-адаптацию с Клодом Рейнсом и впервые влюбилась в персонажа фильма. Его голос, плывущий сквозь зеркало, поразил меня, а печальная мелодия, сыгранная им на скрипке, была просто незабываема. Я считала, что в загадочной маске он очень привлекателен, и меня пленили усилия, которые Призрак приложил к тому, чтобы завоевать доверие юной оперной певицы.

И наконец, будучи подростком, я открыла в себе талант к пению, и моя любовь к выступлениям еще сильнее сроднила меня с историей Призрака. Десять лет я изучала академический вокал, играла главные роли в мюзиклах в старшей школе и в свои двадцать я наконец получила внимание и признание, которого так жаждала.

В девяностых мы с мужем посетили мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера в Лос-Анджелесе, с Майклом Кроуфордом в главной роли. Я никогда не забуду внушительные аккорды мрачного органа и люстру из золота и хрусталя, поднимающуюся над восторженной публикой.

Когда Призрак впервые появился в зеркале, я забыла обо всем: о зрителях, о зале. Все это исчезло в тумане, когда он поманил Кристину сквозь зеркальную гладь. Одетый в черный плащ и элегантный фрак, он грациозно передвигался по сцене.

Его полумаска казалась очень эротичной и чарующей. Как взрослая женщина, я сразу ощутила сексуальное притяжение этого Призрака, и я наблюдала, едва дыша, за тем, как трагичная история оживает благодаря парящей музыке Уэббера. Представление было гипнотическим, невероятно чувственным, но эта драма вызвала во мне отклик, выходящий далеко за пределы викторианского романа и прекрасной музыки.

Призрак – человек потрясающего интеллекта и артистического таланта, из-за своего страшного уродства отвергнутый, лишенный любви и возможности познать человеческое тепло. Его душа исковеркана, его психика повреждена из-за того, что он был вынужден скрываться в подвалах оперного театра. Там он существовал как тень, как привидение… Призрачное существо, которому повиновались из боязни.

Но Призрак отнюдь не монстр. Он всего лишь мужчина, мечтающий прогуливаться без маски при дневном свете, жаждущий разделить с кем-то свою музыку, сердце и плоть. В глубине души Эрик хочет быть любимым, как и все мы.

В декабре 2004-го года я была поражена фильмом Джоэля Шумахера с Джерардом Батлером. Я словно вновь погрузилась в мерцающий свет черно-белого телевидения, где маленькая одинокая девочка проливала настоящие слезы над судьбой Призрака Оперы.

Однако моя собственная история закончилась хэппи-эндом! Несмотря на эмоциональные и физические шрамы, я была благословлена настоящей любовью в лице моего тридцатидвухлетнего мужа и глубокой, искренней религиозной верой.

По мере моего взросления нужда в масках и переодеваниях сошла на нет, и я начала любить себя такой, какая я есть… Чего, увы, Эрик не сумел.

Пэйзли Суон Стюарт.

3

Пролог

Оглядываясь на события, произошедшие в том далеком прошлом, я признаю, что только сейчас, глазами взрослого человека, я могу начать описывать то, что со мной случилось.
Детская невинность осталась лишь в сепии старых фотографий, по прошествии времени безнадежно романтизированная моим сознанием. Девочка, которой я была, стала мне почти чужой; призрачная тень женщины, которой я являюсь сейчас.

Я часто жалею, что не была готова и, быть может, с излишней предосторожностью относилась к надвигающимся событиям. Но даже если так, что бы изменилось, если бы она… если бы Я сделала иной выбор; если бы знала и понимала истину? Или мне суждено было проделать это странное путешествие, неудержимо стремясь к этому ради свершений куда более значимых, чем я могла себе вообразить?

Мое повзрослевшее, женское сердце теперь охотно принимает правду, и я должна открыть ее; и хотя, даже спустя столько лет, она все еще грозит разорвать мою душу на куски, я должна рассказать все.

Говорят, боль – терпеливый учитель. Что рана жжет и кровоточит, чтобы очистить тело от угрожающих жизни инфекций. Боль предупреждает опасность и подсказывает, что для того, чтобы уберечься от новых ранений, надо избегать тех поступков, которые эту боль вызвали.  Быстро обработанные, многие раны со временем заживают, оставляя, быть может, лишь едва заметный шрам.

Но душевная боль обладает неистовой силой, способной нанести раны столь глубокие, что ни один бальзам, ни один шов не вернет страдальцу целостности. Эти невидимые шрамы повреждают не только кожный покров. Они зарываются глубоко в поры сознания, искажая всякое чистое намерение. Боль парализует душу и создает скорлупу, из которой человек отчаянно стремится выбраться, проходя сквозь дымку разрушений и безутешное горе в поисках смысла жизни.

Никто точно не знает, почему одни души должны терпеть боль и страдания, причиненные другими людьми или своими же собственными руками. Почему одним существам суждено горе, а другим предназначено счастье. Мы не выбираем свое место, время или мир, и мы не способны изменять прошлое. Каждой душе дарована жизнь и возможность взять самое лучшее из того, что дано. Возможность любить или ненавидеть, исцелять или ранить, привносить в наш мир частичку Ада… или вырваться за пределы страданий и найти в себе силы воздеть глаза к небу – и творить ангельскую музыку.

Глава первая
Осиротевшая зимой – 1873

Серое небо тяжело и мрачно нависало над нами, предвещая зимнюю бурю. Сухие, неестественно изогнутые деревья сверкали, покрытые толстым слоем льда, под закатным солнцем. Огромные, занесенные снегом монументы обозначали места захоронений. Зловещие крылатые ангелы, статуи святых и мистические существа, словно бы обращенные в камень неким заклятьем, охраняли мертвых. Их пустые глаза смотрели в упор. Их заледенелые сердца оставались немы к моему горю.

Я с острой душевной болью наблюдала за тем, как гроб моего отца погружают в могилу. Ветер сдувал волосы с моих холодных щек. Сжимая в затянутых перчатками руках букет алых роз, я с ужасом смотрела, как тьма поглощает тело отца. Я мерзла в своем зимнем плаще и траурном платье и крепко держалась за руку мадам Жири, женщины, которую едва знала. Той, кого отец избрал моей опекуншей. Слова, произносимые священником, эхом отдавались по всему мавзолею. И здесь, среди могил почтенных астрономов, чьи холодные лица заставили меня дрожать сильнее, чем морозность дня, должен будет лежать мой отец.

Надгробие – вот и все, что запечатлело тридцать семь лет прожитой отцом жизни; каменная доска  с выгравированным именем и датами, ни слова не говорящая о том, что за человек лежит здесь. Ни упоминания о жизни, что он вел, ни о местах, где мы побывали, ни о музыке, что он создал с помощью своей любимой скрипки. На надгробиях не встречается воспоминаний, и только мы, не допущенные в мир мертвых, можем поведать историю их жизни. Он был моим единственным другом, одновременно и отцом и матерью, и его музыка будет жить в моем сердце вечно, но в тот зимний вечер, пока я смотрела, как земля забирает его у меня, дорогое мне лицо начало блекнуть в памяти.

Воспоминания об отце, играющем цыганские песни и музыку Моцарта, исчезли из сознания. Снегопад начал превращаться в метель. Поглядев вверх, я сомкнула глаза, и снежинки растаяли на моих ресницах. Опустив глаза долу, с непроницаемым выражением лица, Мадам Жири потянула меня за руку к краю могилы, где преподобный Маннинг дочитывал последние слова из Святого писания, выпуская изо рта облачка теплого воздуха. Он осыпал могилу землей; я содрогнулась, мечтая заткнуть уши и не слышать звука, с которым комья земли обрушиваются на гроб. Несколько живых душ, присутствовавших на похоронах, произнесли последнюю молитву, после чего мадам Жири сказала мне положить розы в могилу.

В свои десять лет я не могла принять окончательность самой смерти или понять, как быстро живой человек может оказаться в земле. Я хотела кинуться к гробу и молить Господа о том, чтобы он вернул мне отца, но смогла лишь прошептать слова прощания и выпустить из рук розы.

Когда я медленно отвернулась, отец был для меня потерян навеки. Под звуки ударяющихся о холодную землю лопат мадам Жири пропустила меня через огромные железные ворота, за пределами которых уже ждал экипаж, готовый отвезти меня к новому дому.

Экипаж прокладывал свой путь через мощеные улицы и широкие проспекты. Магазины и рынки казались темными и заброшенными, если не считать парочки нищих и бродяг, слонявшихся по подворотням. В Рождественские праздники все семьи и хозяева магазинов чудесно проводили время дома перед камином, пока за окном шумела буря. Жестокий ветер начал завывать, закручивать сорванные с деревьев листья в воздухе, с треском ломая ветки, улицы покрылись скользким льдом.

– Мы почти на месте, дорогая, – тихо произнесла мадам Жири. Я чувствовала, что она смотрит на меня, но лишь молча кивнула, глядя перед собой. Мягко сомкнув пальцы на моем подбородке и повернув мое лицо к себе, она промокнула мои мокрые от слез глаза и щеки своим платком.

– Я знаю, как тяжело ребенку потерять родителя, Кристина, – сказала она мне.

– Густав был порядочным человеком и замечательным отцом, и его уже никто не заменит. Но я обещаю, что буду к тебе добра, и со временем ты, возможно, начнешь думать обо мне как о матери – или как о хорошем, надежном друге.

Кивнув головой, я выглянула из окна и покорно ответила:

– Да, мадам.

Как о матери. Я повторила про себя эти слова, и слезы вновь покатились по щекам.
 
Я подумала о своей настоящей матери и тайнах, окружавших ее смерть, и слова мадам Жири больно ужалили меня. Я знала лишь прекрасное имя матери – Катрин Даае – и что она родилась и выросла в Париже. Отец никогда не говорил о ней, и ни в нашей парижской квартире, ни в нашем доме в Швеции не встречалось никаких напоминаний о ней. Среди наших семейных драгоценностей не хранилось никаких фотографий или личных вещей Катрин Даае, а единственный портрет моего отца был уложен вместе со всеми моими пожитками в крошечный чемоданчик - и теперь тоже направлялся в сторону моего нового дома.

Мне сказали, что мама умерла вскоре после моего рождения, и больше я ничего не знала. Я понятия не имела, где она похоронена или что стало причиной ее смерти. Поздними ночами, когда отец думал, что я сплю, я часто слышала, как он играет на скрипке. Чудесные цыганские песни, прекрасные и печальные одновременно. Я всегда удивлялась, откуда в них столько красоты и горечи. Я лежала в постели и слушала. Призрачная музыка скрипки успокаивала меня.

Отец пообещал, что когда я стану старше, он расскажет мне все о моей матери, но теперь, когда наш экипаж подъезжал к парижской Опере, я  понимала, что никогда не услышу ее истории.

Я затаила дыхание, когда кони рысью подбежали к самому огромному и красивому зданию, которое я когда-либо видела. Мы с отцом много путешествовали, прежде чем окончательно обосновались в Париже. Наши странствования приводили нас в огромные города по всей Европе и Скандинавии, но Париж мог похвастаться лучшими произведениями архитектуры, и это великолепие было венцом парижского мастерства и артистизма. Хлопая глазами, я вытянула шею и прижалась ладонями к окну.

Коринфские колоны обрамляли  грандиозный вход здания и поддерживали купольные своды театра. Сплетенные целиком из цветочных гравюр с херувимами, арки словно висели между небом и землей. Сладострастные нагие ангелы, точно павшие с небес в мир людской, располагались на самом верху здания, а каменные горгульи, явившиеся прямиком из глубин ада, сидели на арках, скрытые тенью, с перепончатыми крыльями, обернутыми вокруг их гротескных тел. Виднелись лишь их скорченные рты да глаза.

Со временем я узнала, что и ангелы, и демоны являлись хранителями этого поистине великолепного места – яркого памятника музыке и человечеству. Свет и тьма находили своё влияние в комедиях и трагедиях душ, наполнявших оперный театр, в котором условия жизни людей мало чем отличались от драмы, разыгрываемой на сцене.

Люди либо принимали свет, либо соблазнялись ласковым шепотом тьмы. Каждая душа являлась предметом надежд и желаний, ведущих к вечной жизни и счастью – или к катастрофе и, в свою очередь, проклятью. Я не могла побороть в себе тревожное чувство, что моя жизнь никогда уже не будет прежней, стоит мне пройти через эти двери.

Снег продолжал идти, когда экипаж остановился. Мадам Жири положила ладонь мне на колено и указала в сторону крыши.

– Если хочешь, Кристина, моя дочь покажет тебе статую Аполлона, – предложила она, вызывая меня на разговор. Но стоило мне взглянуть на гигантскую фигуру, нависающую над нами с крыши Оперы, и я не смогла выдавить ни слова, почувствовав себя совсем беспомощной и напуганной стоящим предо мной зданием.

Кучер помог нам выбраться из экипажа, и мадам Жири снова взяла меня за руку. Носильщик поднял все мои вещи и отцовскую скрипку вверх по лестнице, пока кучер махал нам, сняв с себя шляпу.

С каждым шагом, приближающим нас к парадному входу, по моей спине проходила волна дрожи. Темно и почти пустынно. Сейчас за этим зданием присматривали лишь несколько служанок и охранников. Опера закрывалась на Рождество и заново открывалась в канун Нового Года, для проведения ежегодного маскарада. Зимний мрак постепенно вытеснил тоскливый свет дня, и зажглись газовые лампы. Я вцепилась в ладонь мадам Жири, пока она вела меня по заснеженной лестнице.

– Завтра наши дорогие девочки проведут для тебя экскурсию, – улыбнулась она. – А сейчас мы должны подыскать тебе комнату.

Огромные двери раскрылись, и у меня перехватило дыхание, когда мы оказались в Гранд Фойе. Свет нескольких зажженных ламп отражался и поблескивал на мраморе и золотой поверхности, но даже почти в полной темноте красота этого места поражала.

От главного холла мы по большой лестнице прошли в левое крыло и очутились в длинном узком коридоре, ведущем в самый конец здания, к простой деревянной двери. Мадам Жири достала из своей сумки внушительную связку ключей и, повозившись, открыла дверь, ведущую в еще один длинный и узкий коридор. Меня поразил контраст Гранд Фойе и этого места. Несмотря на то, что фойе сверкало богатством и роскошью, в этих коридорах чувствовалось влияние времени, и влажный затхлый запах щекотал мне ноздри.

Сняв с кронштейна керосиновую лампу, мадам Жири взяла меня за руку, и мы спустились вниз по крутой лестнице. Ее шелковые юбки и шерстяная накидка скользили по стенам. Носильщик следовал за нами по пятам с моими вещами. Лестница закручивалась вниз под натиском грубых каменных стен, и у меня создавалось впечатление, будто я спускаюсь в какой-то древний замок.

Преодолев последнюю ступеньку, мадам Жири улыбнулась и потянула меня за собой к дверям из разноцветного дерева.

– Это общая спальня, где ты будешь спать. Всего в нескольких дверях от моей комнаты, – сказала она, подводя меня к концу коридора, где факелы вспыхивали и дымили, отбрасывая длинные тени на штукатурный потолок.

В холле было тихо, и только приглушенный этой тишиной отзвук поприветствовал нас перед дверью, окрашенной в розовый цвет.

– Я выбрала эту комнату специально для тебя, Кристина, – весело объяснила мадам, поворачивая ключ в скважине. – Большинство наших девочек делят комнаты, но, поскольку я теперь твоя опекунша, я распорядилась, чтобы у тебя была своя комната, поближе к моей.

Она завела меня в маленькую комнатку, меблированную односпальной кроватью, застеленной несколькими одеялами и верхней кружевной простынкой, и угольной печью. Небольшой комод, сундук из кедра и мягкое кресло, обитое потрепанным дамастом, заполняли пространство скромной, но уютной комнаты. Древесный пол был покрыт ковром с цветочным узором, а в верхнюю часть окна был вставлен розовый витраж, украшенный латунным орнаментом.

Будучи единственным ребенком в семье, я всегда спала в своей собственной кровати, будь это во временном помещении за кухонной кладовой или в уголке нашей маленькой квартирки. Я была благодарна за личную комнату, напугана тем, что другие дети не захотят принять меня, и хотела, чтобы меня оставили в покое. И хоть комната не была оригинально или богато обставлена, она казалась мне симпатичной и уютной.

Кроме того, я устала и мечтала поскорее разобрать свои вещи и забраться под одеяла. Я села на край кровати и несколько раз зевнула. Носильщик поставил мой чемодан и скрипку возле стены.

– Что думаешь, деточка, эта комната сойдет на время? – спросила мадам Жири, присаживаясь рядом.

Разглядывая комнату – и вновь зевая – я кивнула головой и прошептала:

– Здесь очень мило, мадам. Спасибо вам.

Отредактировано Мышь_полевая (2014-05-24 06:59:23)

4

Самой примечательной деталью комнаты было огромное зеркало в полный рост, занимавшее стену напротив кровати. Из-за своего необычного размера и золотой рамы зеркало совершенно не соответствовало потрепанному девичьему декору комнатки. Зеркало отражало свет, и странные тени плясали по потолку и полу.

Носильщик вышел и закрыл за собой дверь. Мадам помогла мне снять ботинки, дорожный плащ и платье. Пока она открывала чемодан, доставала мою ночную рубашку и одевала меня, я оставалась послушной и безразличной, словно кукла.

– Я вижу, ты заметила зеркало, Кристина, – успокаивающе проговорила она, застегивая маленькие пуговки на спине. Я тем временем стягивала с себя чулки. – Оно очень старое и висело в этой Опере еще до того, как сюда пристроили спальни для балерин. Эта комната раньше принадлежала мне. Я была тогда лишь на пару лет старше тебя, Кристина, – объяснила она, поднимаясь с кровати и грациозно прохаживаясь по ковру.

Мягко коснувшись золотой рамы, ее тонкие пальцы скользнули вдоль резьбы – тщательно воссозданных листьев и гроздей винограда. Она оглянулась на меня и добавила, понизив голос:

– Я когда-то танцевала перед этим зеркалом, – сказала она задумчиво. – Ты найдешь в Опере еще много зеркал, Кристина, но это – мое любимое.

– Оно прекрасно, – сонно ответила я.

Веки потяжелели. Я свесила ноги с края кровати и спросила ее:

– Но мадам, зачем мне такое большое зеркало?

Что-то пугающее было в этом зеркале, а мне вовсе не хотелось, чтобы эти диковинные отражения и пляски теней тревожили мой сон. Прошелестев обратно к кровати, Мадам скинула с себя тяжелое пальто и оставила его у подножья.

Расправив одеяла, она начала распаковывать мои вещи и складывать одежду в комод.

– Кристина, дорогая, – отозвалась она с усталым вздохом, продолжая опустошать узелок, – твой отец хотел, чтобы ты обучилась всем видам сценического искусства под моей опекой. Ты узнаешь о танце, о голосе и о театре. И однажды, если ты будешь упорно трудиться, ты даже сможешь стать частью оперной труппы.

Я взглянула на нее округлившимися глазами и открыла рот, не в силах полностью осознать услышанное. В свои десять лет я и представить не могла, как воплотить в жизнь папино желание. После его смерти я не думала ни о каких выступлениях. Все мои мысли были только о недавней потере, а вовсе не о будущем, в котором его не будет рядом со мной.

Плечи задрожали. Я сложила руки на коленях и принялась вглядываться в цветочные узоры на ковре, пытаясь не заплакать.

– У танцора должно быть зеркало, деточка, а хорошая певица должна следить за своим отражением, пока поет, – объясняла мадам, пока я размышляла над ее словами. В этот самый момент я начала понимать, как изменится моя жизнь в Опере. Я не видела ни одной оперы, а здесь меня прочили в профессиональные певицы.

Мы с отцом давали представления на городских ярмарках и в небольших залах, но это было вовсе не так страшно. На тех крошечных сценах мы выступали для фермеров и купцов, и мне очень нравилось петь. Но каково будет петь на настоящей сцене, под софитами и перед огромной публикой? Одна лишь мысль об этом приводила меня в ужас.

Сидя за мной, мадам расплетала мои косы, проводя пальцами по волосам. Я закрыла глаза, с каждым прикосновением голова клонилась назад. Достав из выдвижного ящика гребень, мадам расчесала спутанные пряди, и я почувствовала, как расслабляется шея.

Мадам разделила каштановую копну волос на отдельные части, а потом расчесывала их до тех пор, пока они не засияли. И вновь мои глаза оказались прикованы к зеркальной глади. В отражении я увидела себя и странную женщину, ставшую теперь моей матерью.

Проследив за моим взглядом, мадам Жири слегка напряжённо произнесла:

– Зеркала очаровательны, не так ли, дорогая? Некоторые верят, что они волшебны, – вздохнула она, заплетая мои волосы в две новые косы и закрепляя их лентами. – Что ж, думаю, дело в том, что именно такими их изображают в мифах и легендах, – добавила она,  вплетая ленты в локоны.

Я взглянула на ее лицо, пораженная ее великолепными чертами и поразительной фигурой. Даже сидя, мадам Жири не забывала о правильной осанке. Плечи расправлены, подбородок приподнят. Она никогда не сутулилась, а когда она ходила по комнате, в ее движениях не было неуверенности или неуклюжести. Когда мы переехали в Париж, она время от времени появлялась в наших апартаментах, но я не смела наблюдать за ее красотой – мне никогда не хватало смелости. Теперь же, в непосредственной близи, я с любопытством изучала ее черты.

Ее ореховые глаза были добрыми и загадочными – и очень напоминали мне о глазах полосатой кошки, жившей у мадам Валерии, папиной богатой патронессы. Глаза мадам Жири казались то зелеными, то золотыми, в зависимости от цвета ее одежды. Лицо цвета слоновой кости и высокий лоб выглядели гладкими и словно светились в мягком комнатном свете. Толстая коса спускалась вниз по ее спине, роскошный каштановый оттенок выгодно подчеркивал ее черты.

Она улыбнулась мне и положила гребень на ночной столик. Я же с ногами залезла на кровать.

– Кристина, не хочешь чаю перед сном? – спросила она заботливо, проведя ладонью по моей щеке.

Я прижала колени к груди и покачала головой. Последние два дня я почти ничего не ела, но не чувствовала голода.

– Нет, спасибо вам, мадам, я ничуть не голодна, – ответила я.

– Мне это вполне понятно, дорогая, – кивнула она. – Утром я принесу тебе завтрак, а когда ты приспособишься, то сможешь разделить трапезу со мной и моей дочерью в обеденной зале.

Я проскользнула под тяжелое одеяло и положила голову на подушку, наслаждаясь теплом постели и устраиваясь на мягких простынях. Мадам подоткнула одеяло и наклонилась, чтобы поцеловать меня в лоб.

– Вот увидишь, – сказала она, вынимая из кармана спички и зажигая настольную лампу. – Ты будешь счастлива здесь, и завтра, Кристина, я познакомлю тебя с дочерью. Ее имя Маргарет, но ей больше нравится, когда ее называют Мег. Это прозвище, которое дал ей отец, – закончила мадам.

Она постояла надо мной в ожидании ответа, но я молчала. Тогда она повернулась к входной двери.

– Спокойной ночи, дорогая, – произнесла она через плечо. После этого мадам подняла свое пальто, взяла лампу и беззвучно пересекла комнату.

– Спокойной ночи, мадам, – ответила я, зевая и потирая глаза.

Мягко зашелестел шелк ее юбок, и дверь захлопнулась. Я осталась одна.

В комнате стояла мертвая тишина. Я лежала, натянув одеяло до самого подбородка, и старалась не смотреть в зеркало. Я даже думала постучаться к мадам Жири, но мне не хотелось, чтобы все узнали, как сильно я была напугана. Как это будет выглядеть, если я начну плакать и звать мадам в свою первую же ночь здесь?

Это опозорило бы меня в глазах отца, который всегда учил меня самостоятельности. Во время наших путешествий в разные города и деревеньки мне часто приходилось спать в чужих домах, а иногда и на улице. Я была уже достаточно взрослой, чтобы остаться в этой комнате одна.

Но страх и трудности этого кошмарного дня навалились на меня со всей тяжестью, словно тяжелая крышка папиного гроба. Мое сердце бешено стучало. Едва дыша, я резко приподнялась с кровати и в панике отшвырнула прочь одеяло. Воздуха не хватало; я задышала часто и быстро, обхватив себя руками. Воспоминания о папиной смерти всплыли в моей памяти.

Живот скрутило болью, когда я подавила рвотные позывы, грозившие вывернуть скудное содержимое моего желудка. Слезы жалили глаза и текли без остановки, я горько рыдала, раскачиваясь взад и вперед, пока воротничок моей ночной сорочки не промок насквозь. Я не могла поверить, что отца больше нет.

Он очень быстро слег с лихорадкой, не замечая больше ни скрипку, ни бесконечную череду медиков, присылаемых мадам Жири. Без всякого проку он пил лекарства и натирал горячечную кожу настойками. День за днем я наблюдала, как из сильного и красивого человека он превращается в кого-то едва узнаваемого.

За несколько часов до его смерти меня допустили в пропитанную болезнью комнату, где он лежал в одной ночной рубашке. Он словно потемнел и съежился, его некогда красивое лицо выглядело изможденным, глаза ввалились, через приоткрытые губы виднелись пожелтевшие зубы.

Тяжело дыша и сжимая простыню слабой рукой, он жестом подозвал меня к себе. Липкий пот покрывал его кожу. Теряя сознание, он на несколько мгновений вырвался из смертельной агонии, чтобы прохрипеть мое имя.
Его голос настолько ослаб, что мне пришлось прижать ухо к его губам, и от его дыхания повеяло смертью.

– Кристина, я не оставлю тебя, – он задыхался, и странные свистящие звуки доносились из его горла.

Я могла лишь лечь ему на грудь, сжать его лицо в своих ладонях и умолять, чтобы он не покидал меня.

– Папа, пожалуйста, не умирай! – захныкала я. – Не уходи!

– Я обещаю, – выдавил он сквозь тяжелый вздох. – Я пришлю Ангела.

– Мне не нужен ангел. Я хочу, чтобы со мной остался ты, – заплакала я, отчаянно  цепляясь за него.

Зарывшись лицом в его рубашку, не обращая внимания на то, как он был грязен и как пропиталась потом его одежда, я молила Господа спасти его. Мне не нужен был ангел, я хотела, чтобы отец поправился, встал с постели и заиграл на скрипке. Хотела, чтобы мы вместе ели, чтобы он пел мне и рассказывал истории, как прежде.

Что хорошего в ангеле? Ни один ангел – не важно, насколько красив и свят он будет – не сумеет заменить мне отца. Я много раз слышала легенду, предание об Ангеле Музыки, что является лишь самым достойным. Легенда гласила, что ангел послан с небес для того, чтобы присматривать за особенными детьми, обладающими музыкальным дарованием. Папа объяснял, что в том и заключается ангельский долг – оберегать и развивать этот священный дар.

Ангел оставался невидимым для своих подопечных и появлялся в самые неожиданные моменты. Если ребенок чувствовал себя потерянным и убитым горем, ангел приходил, чтобы утешить его. Его божественный глас внезапно раздавался в ночи, когда ребенок спал. Отец говорил, что те, кого посетил ангел, познавали неземное наслаждение, незнакомое остальным людям. К глупым и высокомерным детям ангел не приходил, поскольку они не были достойны. Только лишь скромные и кроткие благословлялись священным присутствием ангела.

Я представляла Ангела Музыки как серафима с церковных витражных стекол. С развевающимися одеждами, белыми крыльями, как у лебедя, и золотистыми волосами. Но теперь я мечтала о папиных добрых карих глазах и мягких темных волосах. Его потрепанная одежда и огрубевшие руки значили для меня больше, чем ангельский нимб.

– Не хочу ангела, – упрямо твердила я. – Мне нужен ты, папа! Прошу, не уходи…

Отец застонал и скорчился в постели. Мадам Жири попыталась меня успокоить. Последующие несколько часов он терял сознание и вновь приходил в себя, то распахивая карие глаза, то вновь заходясь в страшных судорогах. Доктора вытирали пот с его лба и смачивали губы влажной тканью. Я забилась в угол; мадам Жири крепко сжимала меня в своих объятьях.

Наконец, спина его изогнулась в ужасном спазме, и с губ слетел оглушительный вопль. Он выкрикивал мое имя. Я подбежала к кровати. Он взял мои ладони в свои и последний раз посмотрел мне в глаза.

– Я люблю тебя, Кристина…

Затем он упал на матрас, его тело обмякло, мышцы лица расслабились, а морщины разгладились, точно он спал. Я ждала, когда же он пошевелится, вслушивалась в его дыхание, но слышала лишь тишину. Единственными источниками звука в комнате были мои всхлипывания и тиканье часов. Я некоторое время лежала на его груди, ища столь знакомый звук жизни – стук сердца, качающего кровь. Но его не было.

Таинственные темные силы забрали моего отца в то место, куда мне последовать нельзя. В невыносимом горе я прижалась к его безжизненному телу.

– Папа! – вопила я. – Папа!

Воспоминания о его смерти были слишком яркими. Я не могла вынести их. Всхлипывая и давясь слезами, я спустилась с кровати и упала на колени перед зеркалом, сложив руки для молитвы. В детстве я молилась каждую ночь. Но со мной всегда был отец, готовый уложить меня в кроватку, поцеловать и пожелать спокойной ночи.

Теперь его нет. Кто же услышит мои молитвы? Я верила в Бога, но в ту ночь мне казалось, что Бог слишком далек, чтобы услышать просьбы испуганного ребенка.

– Дорогой Боже, позволь мне вновь услышать его голос, – умоляла я.

Мою молитву встретила тишина. Я никогда не чувствовала себя столь одинокой. Притянув колени к груди, я заплакала в ладони, пытаясь заглушить свои слезы. Одиночество целого мира сокрушило меня. Я оставалась на полу, пока мое тело не пропитал холод.

5

Глава вторая
Окровавленная роза

Ночь, последовавшая за похоронами отца, тянулась целую вечность. Я лежала, съежившись на полу, но иногда посреди ночи забиралась обратно в кровать и засыпала. Даже во сне мне не удавалось сбежать от кошмаров, связанных с папиной смертью, и ужасающих видений – угловатых деревьев и замороженного кладбища, – что преследовали меня в моих сновидениях. Я вырывалась из сна каждый час и сидела на месте, не помня, где я нахожусь и почему меня сюда привезли.

Но постепенно мое тело не выдержало усталости, и я вновь опустилась на подушки, опустошенная, вновь и вновь повторяя молитву о защите Святому Михаилу.

Разбудило меня утреннее солнце. Его розовые лучи, льющиеся сквозь окна, согревали мою постель. Я медленно приоткрыла распухшие глаза, привыкая к свету, и тут воспоминание о похоронах отца пронзило меня, точно стрела. И вновь опустошающая волна заставила меня содрогнуться. Слезы застилали глаза, сердце снова рвалось на части.

– Ох… Нет, я не верю… Я не верю, что его нет, – заплакала я, вцепившись пальцами в простыню. – Папа, мой папа!

Перевернувшись на живот, я зарылась лицом в подушку. Я спрашивала себя, откуда во мне столько слез. Но они продолжали скатываться по щекам, оставляя на простынях мокрые пятна. Нос заложило. Потянувшись за платком, я сморкалась, пока от давления не заболели уши.

Не почувствовав никакого облегчения, я перекатилась на другой бок, шмыгая и всхлипывая, пока мое внимание не привлекло зеркало. Приподнявшись на локте, я едва узнала себя в отражении. Мой взгляд встретила незнакомка. У нее было бледное, безжизненное лицо, а под глазами залегли черные круги.

Всего пару месяцев назад я была счастливой маленькой девочкой, запускающей воздушных змеев вместе с отцом на побережье. Строила песчаные замки и пела песни, танцуя вокруг костра. Ныне от тех счастливых деньков остались лишь крупицы песка, ускользающие сквозь пальцы. 
Зеркало отражало то, кем я стала. То, что со мной сделала смерть отца. Я сомневалась, что смогу когда-либо снова улыбаться или смеяться.

Я попыталась отвести взгляд, но каким-то образом зеркало пленило мое внимание, и я почувствовала, что меня влечет сила зеркальной глади. Ночью зеркало одновременно поражало и пугало меня; розоватым утром оно было лишь прекрасной частью меблировки. От теней и жуткого мерцания не осталось и следа. Потирая глаза, я бранила себя за глупое поведение. Сидела и сморкалась в платок, пока мягкие шаги за дверью не отвлекли меня от мрачных мыслей.

– Кристина, ты в порядке, дорогая? – тихо спросила мадам Жири из коридора. – Мне показалось, я слышала твой плач. Можно мне войти?

Я очень быстро вскочила и попыталась стереть следы слез платком, но лицо мое было красным и опухшим, так что все это не имело смысла.

– Да, мадам, – прокашлявшись, ответила я – и поразилась слабости собственного голоса. – Я уже проснулась… Вы можете зайти.

Улыбаясь, мадам вошла с подносом, полным фруктов, хлеба и сыра. Одного взгляда на меня ей хватило, чтобы улыбка исчезла, а темные брови взлетели вверх. Поставив поднос на стол, она быстро подошла ко мне.

– О, мое дорогое, бедное дитя. Мне не следовало оставлять тебя одну, – с жалостью воскликнула она. После чего присела на кровать и раскрыла руки. Я немедленно вспорхнула в ее объятья, мадам положила подбородок мне на голову, и я тихонько заплакала, уткнувшись в ее блузку и украшенную бахромой шаль.

– Я не могу остановиться, мадам. Не получается.

– Я знаю, дорогая. Я знаю. Это тяжело, – проговорила мадам. – Но ты вовсе не должна сдерживаться ради нас, Кристина. Плакать нужно, и хотя это очень больно, пусть слезы текут.

Слова мадам заставили мне заплакать еще сильнее. Я отдалась горю, позволив чувствам полностью захлестнуть меня.

– Вот так, вот так, дитя… бедная малышка, – прошептала мадам Жири.

Я устыдилась своего детского поведения, но в то же время меня переполняло чувство благодарности к мадам Жири за то, что она пришла этим утром. Папа часто баловал меня объятьями и поцелуями, но нежность женщины я встречала впервые.

Прижавшись к мадам Жири, всхлипывая и шмыгая носом, я закрыла глаза. В отличие от тех женщин, что я знала, мадам Жири не говорила высоким тонким голоском. Ее голос был мягким и низким, очень приятным на слух. Она была маленькой, изящно сложенной женщиной, но когда она обнимала меня, я чувствовала силу, приобретенную годами танцевальной практики.

Она не отталкивала меня, и некоторое время мы сидели, обнявшись, пока наконец мои слезы не высохли. Я подняла на нее взгляд.
Проводя руками по моим косичкам, мадам совсем тихо прошептала:

– Я пару раз заглядывала к тебе ночью, но ты казалась мне крепко спящей. Я не хотела тебя беспокоить. Прости, Кристина. Я бы никогда не оставила тебя одну, но твой отец настоял, чтобы у тебя была своя собственная комната. Мне думается, что я недостаточно ясно над этим поразмыслила. Но я обещаю, мы с Мег подготовим тебе комнату в нашем жилище.

Не зная что ответить, я легонько прижалась щекой к ее груди, совершенно растерянная и напуганная неведомым будущем. Меня не волновало, будет у меня своя комната или я разделю ее с кем-то. Я знала одно – папы больше нет, и ничто, никакие молитвы не вернут его.

– Простите, мадам. Я не хотела становиться обузой, – извинилась я. Она же снова провела по моему лицу платком.

– Ох, Кристина, ты вовсе не обуза! – заверила она меня. – Мы счастливы, что ты будешь жить с нами. К слову, Мег просто в восторге. Ей не терпится с тобой познакомиться. Но, конечно, если ты не готова, я познакомлю вас в другой день…

Я не была готова ни к одному из изменений, происходящих в моей жизни, но мадам была чудесной и доброй женщиной, и мне стало любопытно, какой окажется ее дочь. Путешествуя, мы с отцом никогда не оставались подолгу на одном месте, так что друзей я заводить не успевала.

Пару раз я сталкивалась с девочками своего возраста, но единственным моим настоящим другом был мальчик, которого я встретила вовремя летнего отдыха в Перросе. Перед моим мысленным взором возникло прелестное лицо Рауля де Шаньи. Интересно, где он сейчас. Мы провели вместе совсем мало времени, и я сомневалась, что когда-либо увижу его снова.

Высвободившись из объятий мадам, я кивнула и постаралась придать голосу бодрости:

– Я очень хотела бы с ней познакомиться, мадам. Но сперва мне нужно одеться.

На ее лице снова возникла улыбка. Мадам погладила меня по щеке и выпрямилась.

– Замечательно! – воскликнула она, складывая вместе ладони. – Переоденься, и я пришлю Мег с чайным подносом. Познакомитесь во время завтрака.

Со всем своим изяществом мадам проплыла по комнате и вышла, закрыв за собой дверь. Я потянулась, зевнула, обвела взглядом свою комнату, полную незнакомой мебели, после чего подошла к письменному столу. Проверила все полки и выдвинула один за другим все ящики. Мадам распаковала все мои вещи: платья и костюмы были сложены и теперь аккуратными стопочками красовались в верхнем ящике.

Отложив в сторону пару чулок и темно-синее платье с белым кружевным воротничком, я подняла руки и через голову стянула с себя ночную рубашку. Сменив нижнее белье, я надела платье и застегнула крошечные пуговки на корсаже. Последними я натянула свои зимние чулки и, взглянув на себя в зеркало, отметила, что мадам очень аккуратно заплела мои волосы. А поскольку мне не пришлось возиться с прической, я потратила время на то, чтобы застелить постель и изучить содержимое дорожного сундука.

Мадам поместила в этот сундук всю мою обувь и коробки со шляпами, а также тканевую сумку, в которой лежала папина фотография, мой серебряный медальон и учебники музыки. Открыв сумку, я стала копаться в ней, пока не обнаружила замшевый мешочек на шнурке; развязав узел, я вытряхнула оттуда на ладонь медальон и надела его через голову. После чего закрыла сундук и повернулась к зеркалу.

Протерев медальон подолом платья, я вдруг осознала, что очень хочу открыть его, но я понимала и то, что непременно расплачусь, взглянув на его фотографию. А мне совсем не хотелось, чтобы дочка мадам Жири видела меня плачущей.

Глядя на отражающийся в зеркале медальон, я полностью погрузилась в свои мысли и чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда в дверь постучали. Раздался приятный голос мадам Жири:

– Кристина, Мег принесла тебе чай!

Я отвернулась от зеркала. Мне было страшно и нелегко заводить новое знакомство. Я боялась, что не понравлюсь ей. Но, едва дверь распахнулась, мой взгляд упал на самую прекрасную светловолосую девочку, что я когда-либо видела. Она держала поднос с дымящимися чашками и блюдцами.

Дочка мадам была на два года меня старше, но мы почти не отличались по росту. И все же, я не могла не сравнить свои тусклые карие глаза с ее – сияющими и васильковыми. На ее прелестных щечках играл румянец, поверх белого танцевального лифа на ней красовалась пачка, а на ножках – жемчужно-белые балетные туфельки.

Волосы Маргариты были убраны назад широкой атласной лентой, но несколько коротких прядок спускались на лоб, замечательно подчеркивая голубые глаза и брови. В своем танцевальном костюме она выглядела старше своего возраста. На ее солнечном фоне я ощущала себя серой и несуразной.

Мадам стояла позади, придерживая поднос поменьше, с чайником, кувшинчиком для молока и сахарницей.

– Кристина, это моя дочь, Маргарита, – весело сказала мадам Жири. – И она учится танцевать в академии.

– Доброе утро, Маргарита! – вежливо поздоровалась я, пропуская мадам и ее дочь в свою комнату.

Поставив поднос на стол, рядом с фруктами и тарелкой с сыром, девочка крутанулась на носочках и подлетела ко мне в вихре юбок и лент. Взяв меня за руки, она хихикнула и улыбнулась.

– Прошу! Все здесь называют меня Мег! Я так счастлива, что ты будешь жить с нами, Кристина! Мы с тобою станем лучшими друзьями!

– Спасибо, – смущенно ответила я, удивленная ее энтузиазмом.

Мег за руки подвела меня к столу, где мадам уже нарезала кусочки сыра и раскладывала их по краю тарелки с фруктами и хлебом.

– Боюсь, что это все, что я могу предложить вам до обеда, девочки, – объяснила она нам. – Кухня пока что не работает.

Я наблюдала, как Мег наполняет чашки горячим чаем. Затем она взглянула на меня:

– Сколько кусочков?

Вначале я не поняла, что она имеет ввиду. Когда же до меня дошло, что Мег спрашивала о сахаре, я не сумела подавить улыбки:

– Всего один, пожалуйста!

Используя маленькие щипчики, Мег погрузила один сахарный кусочек в мою чашку и протянула ее мне. Мадам, в свою очередь, предложила мне тарелку с фруктами и сыром.

– О нет, мадам, я ничуть не голодна! – сказала я, чувствуя, что еще пока не готова принимать пищу.

Глядя на меня полными заботы глазами, она все же настояла:

– Кристина, ты должна хоть что-нибудь съесть. Хоть откуси несколько разочков, и выпей чаю. Хорошо?

Приняв тарелку из ее рук, я взяла ломоть хлеба. У меня не было аппетита, но я принялась жевать его вприкуску с сыром, желая хоть как-то угодить мадам.
На сердце до сих пор была тяжесть, и я чувствовала, что в любой момент могу расплакаться, но Мег словно внесла толику света в мой мрачный, бесцветный мир. И я сразу полюбила ее.

Чем больше времени я проводила с ней и мадам, тем комфортнее себя чувствовала. Но в мадам Жири было что-то, что не давало мне покоя. Некая отчужденность и таинственный блеск в глазах.

Завтракая, я следила за мадам краем глаза, задаваясь вопросом, почему отец именно ее назвал моим опекуном и как вообще они познакомились.
Полчаса спустя, опустив чашку на блюдце, мадам Жири положила ладонь на плечо Мег и заявила:

– Что ж, девочки! У меня остались кое-какие дела, так что я оставляю вас одних. Так вы сможете спокойно познакомиться и узнать друг друга. И, Мег, дорогая, – добавила она у самой двери. – Ничего, если ты останешься с Кристиной на пару ночей, пока я не подготовлю ей комнату в нашей квартире?

Мег энергично закивала головой и, схватив меня за руки, трижды подпрыгнула на мысочках.

– Ну конечно, мама! С радостью! Если только Кристина не против.

– Разумеется нет, – откликнулась я, думая, как это здорово – если я не смогу уснуть, у меня всегда будет с кем поболтать.

После того как мадам покинула комнату, Мег незамедлительно подтащила меня к кровати, где мы уселись и, переговариваясь, продолжили завтрак.
Она сумела, несмотря на мое горе и тяжесть, сковавшую сердце, привлечь мое внимание интригующими рассказами об экстравагантной и нередко скандальной жизни Оперы.

Она с благоговейным ужасом говорила мне о двадцатиоднолетней итальянской диве, Ла Карлотте, и еще о многих певцах, актерах и танцорах, составляющих колоритную оперную труппу. Она поведала мне о скандальном романе Карлотты и тенора, Пианджи, и о двух менеджерах Оперы, Полиньи и Дебьенне – эти двое людей, судя по всему, больше известны своими толстыми кошельками и любовью к хорошему алкоголю, чем музыкальным вкусом.

Меня увлекли все эти любопытные истории, а глаза Мег с каждым новым рассказом разгорались все сильнее. Она знала множество всяких театральных секретов и интрижек, и ей не терпелось рассказать мне их все. Она громко хихикала и сама же умолкала, побаиваясь, как бы мадам Жири не застала нас за неуместными разговорами. Я была совершенно очарована ее компанией.

Вдруг, оглядевшись по сторонам, Мег приложила ладонь к губам и зашептала мне на ухо историю, которая могла бы посоперничать даже с папиными сказками.

– Кристина, – прошелестела она, выпучив глаза. – А ты знаешь, что опера кишит привидениями?

– Привидениями? – повторила я, вытягивая шею и недоверчиво глядя на нее. – Настоящими?

– Именно! – Мег вся светилась от нетерпения. Видно, эта история ей особенно нравилась. – Здесь постоянно происходят всякие странные вещи, и никто не может найти им объяснения! – промолвила она с мрачным выражением. Я слушала, одновременно восхищенная и напуганная историей о существе, которое Мег называла Призраком Оперы.

Если верить тому, что Мег говорила, «привидение» подшучивало над труппой и директорами Оперы. Сперва это были мелкие происшествия, вроде украденных нот или бесследно исчезнувшего реквизита. Изящные письмена и рисунки возникали на пустых полотнах, а балерины поговаривали, что видят странные тени в третьем подвале, где хранились старые декорации. Из кухни исчезала еда, а вещи в гардеробах постоянно оказывались не на своем месте.

Но когда под дверью директоров впервые обнаружили письмо, в котором аноним указывал, как им следует управлять Оперой, и притом требовал непомерную плату, шутка перестала казаться избитой. Вся Опера, во главе с директорами Дебьенном и Полиньи, задавалась вопросом, кто в ответе за эти пакости.

Я внимательно слушала, припоминая истории, что отец рассказывал нам с Раулем этим летом, у моря. С самого раннего детства я обожала сказки об ограх, гоблинах и феях, живущих в заколдованном Черном Лесу. Часто по вечерам мы сооружали большой костер на пляже, принадлежащем мадам Валериус. Пока мы с Раулем кутались в одеяла, грелись у огня и жевали шоколад, отец играл на скрипке и изображал голоса всех персонажей. Его сказки скорее походили на представления. Своей магией они всецело занимали наше яркое воображение.

С какой тяжестью на сердце я вспоминала те летние деньки! Звонкий голосок Мег вдруг стих, а на моих глазах появились слезы.

Отвернувшись от Мег, я думала – как странно, что она продолжает говорить, а я не слышу ни слова.

Мой отец тогда был здоров, его кожа загорела на солнце, в кудрявых каштановых волосах играли золотые прядки, а мягкая улыбка освещала все его лицо. Я хотела запомнить, как он выглядел тем летом, поскольку у меня перед глазами до сих пор стоял его предсмертный образ.

Крутя в пальцах медальон, я стала все это вспоминать. То лето казалось сном наяву, мы каждый день делали все, что хотели. Наши мысли совершенно не занимали тревоги о деньгах и безработице: благодаря щедрости мадам Валериус, мы жили как короли. Устраивали представления для ее друзей, спали под мягчайшими пуховыми одеялами, ели лучшую еду и пили прекрасные вина.

Голос Мег вдруг пробился сквозь туман моих воспоминаний. Я услышала, как она повторяет мое имя.

– Кристина, Кристина, – звала она. – Ты вообще слушаешь? Все в порядке?

Сморгнув слезы, я подняла голову и ответила:

– Просто я вспоминала…

– Ты думала о своем отце, Кристина? – спросила Мег, накрывая мои ладони своими. В ее глазах мелькнула тревога.

– Да, – отозвалась я, опуская подбородок, чтобы она не заметила моих слез.

– Мне так жаль, Кристина, – прошептала она, обнимая меня. – Мама говорила, что твой папа был великим музыкантом.

Я невольно взглянула на футляр от папиной скрипки. Проследив за моим отрешенным взглядом, Мег спросила:

– Она твоя?

– Нет, – тихо сказала я. – Она моего… То есть, она принадлежала моему папе.

– Она, наверно, очень красивая! – восхищенно произнесла Мег. – Можно мне посмотреть?

– Если хочешь.

Я подошла к креслу, подняла футляр и осторожно положила его на кровать. Я раскрыла латунные крепежи и подняла крышку с таким чувством, будто внутри хранилось бесценное сокровище. Там, на синем бархате, покоилась скрипка с резьбой самой изысканной ручной работы. С любовью поглаживая гриф и верхнюю деку скрипки, я вдохнула знакомый запах канифоли, дерева и лимонного сока. На скрипке было множество царапин, она стесалась до голого дерева там, где отец виртуозно нажимал на струны.

Я достала скрипку из футляра, прижала подбородок к нижней части и провела по струне одним пальцем. Приподнявшись с кровати, Мег присоединилась ко мне, с любопытством разглядывая скрипку и поглаживая гриф.

– Кристина, она ведь очень старая, – с благоговением заметила девочка.

Вспомнив о папиной музыке, я начала тихо напевать цыганские мотивы, что мы вместе исполняли на рынках и площадях. Грустная мелодия перекатывалась по языку, нежным вибрато отзываясь в горле. Я пела, и по моим плечам бежали мурашки. Я даже задалась вопросом, не посетило ли нас то привидение, о котором рассказывала Мег.

– Кристина, что это за мелодия? – спросила Мег, когда я допела. Мой взгляд был прикован к зеркалу.

– Просто старая цыганская песня, Мег, – ответила я, задевая еще одну струну.

Я поднялась с кровати и направилась к зеркалу. Не отрывая от меня глаз, Мег проделала то же самое. Глядя на свое отражение, я изображала отца во время его выступлений и четко следовала мелодии. Голос Мег, стоящей слева от меня, понизился до шепота:

– Эту музыку играл твой отец?

– Да, много раз. Это моя любимая, – кивнула я, перемещая пальцы на следующую струну.

Мег сделала несколько шажков и, остановившись между мной и зеркалом, положила руки мне на плечи.

– Ты споешь ее мне, Кристина? Всю песню, от начала и до конца?

Эта песня многие годы была моей любимой. Я чувствовала, что совершаю почти что грех, исполняя ее без папы. Найдя отговорку, я торопливо ответила:

– Боюсь, что после всех этих слез мой голос звучит не так хорошо. Думаю, не стоит.

Не желая сдаваться, Мег чуть потрясла меня за плечи.

– Но, Кристина, разве твой папа не захотел бы услышать, как ты поешь ее?

Я опустила скрипку и, вернувшись к кровати, спросила:

– Думаешь, он сможет меня услышать?

– Конечно, Кристина! – тут же ответила она. – Мама говорит, что мой дедушка наблюдает с небес, как я танцую. Значит, и твой папа тоже присматривает за тобой, – уверено заявила она.

Я сильно сомневалась в этом. Укладывая скрипку обратно в футляр, я честно ответила:

– Не знаю, Мег. Я молилась, чтобы он услышал меня. Но как ты думаешь – может ли умерший по-настоящему вернуться?

Мег подошла ко мне сзади.

– Конечно, может!  – бодрым голосом сообщила она. – Они спускаются, чтобы приглядеть за теми, кто им дорог.

Закрывая футляр, я думала над ее словами, отчаянно мечтая, чтобы они оказались правдой. Тяжело вздохнув, я повернулась и посмотрела Мег в глаза:

– Что ж, ничего страшного не произойдет, если я спою. Если ты права и он может услышать меня с небес, то в этом нет ничего плохого.

– А как она называется, Кристина? – спросила Мег, пока я устраивалась перед зеркалом.

"Окровавленная роза", – ответила я.

Мег прилегла на кровать и подперла лицо руками. Прочистив горло, я тихо запела. В моем голосе чувствовалась усталость – я знала, что не сумею спеть хорошо. Но, сжав медальон и мысленно обратившись к отцу, я все же начала.

Ангел, посланный с небес,
Вошел в прекрасный сад
В поисках цветка,
Которым мог бы приколоть
К своим золотым волосам.
Там лилия росла во всем великолепии.
Лучистая и белая,
Сияющая на солнце
В летних лучах…

Я следила за своим отражением, мои губы произносили слова, глаза наполняли слезы. Позади себя я видела Мег, сидящую на кровати с опущенной головой и прикрытыми глазами. Меня охватило странное чувство, на макушке слегка покалывало, и на одно мгновение я поверила, что отец действительно рядом.

Было ли тому виной мое воображение или обещание, данное отцом перед смертью? Он обещал, что пошлет мне Ангела Музыки. Я не была уверена, что пробудило мою фантазию – мистическая атмосфера старинного здания или страшилки Мег.

Я лишь знала, что должна петь дальше.

Кроваво-красная роза
Привлекла взор Ангела
Своей темной загадочностью.
Ангел не смог пройти мимо
Трепещущих алых лепестков
Исключительной красоты.
Ангел выбрал розу
Чтобы приколоть ее
К своим золотым волосам.
Но, лишь стебля коснувшись,
Он укололся о дикий шип
С цветка стекала кровь
Плоть Ангела была повреждена...

Мой голос набирал силу по мере того, как я пела. Забыв о своей усталости, я представила, что отец смотрит на меня с небесных чертогов. В моем воображении исчезли стены и потолки, и глазам открылось сверкающее голубое небо. Я позволила песне подняться ввысь, выйти за пределы маленькой комнаты, упорхнуть наверх.

Он бросил розу на землю
И растоптал ее.
И выбрал бледную белую лилию
Вместо окровавленной розы.
 

Завершив песню, я взглянула на себя в зеркало. По моим щекам катились слезы, сердцебиение грохотом отдавалось в ушах. Спрыгнув с кровати, Мег подлетела ко мне и обвила руками так крепко, будто мы знали друг друга всю жизнь.

– О, Кристина! Мама говорила мне, что твой голос прекрасен, но я не думала, что ты будешь так петь! – промолвила она, едва дыша.

– Спасибо, Мег, – только и сумела ответить я, вытирая глаза краешком рукава.

– Кристина, твой отец должен гордиться тобой. Ты поешь как ангел, правда!

Прежде чем я сумела сказать что-либо, дверь распахнулась, и на пороге появилась мадам Жири. В руках она сжимала связку ключей. Она успела сменить свои утренние одежды на строгое серое платье. Ее длинные волнистые волосы были заплетены и убраны наверх с помощью шпилек.

Увидев, что мы обнимаемся, точно родные сестры, мадам Жири мягко улыбнулась.

– Я очень рада, что вы поладили, – сказала она. – Вы ведь похожи, как две капли воды.

Улыбаясь во весь рот, Мег приподнялась на цыпочки и воскликнула:

– Ах, мама! Ты должна услышать, как Кристина поет! Она словно ангел!

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, и смущенно посмотрела себе под ноги. Мадам Жири подошла к нам. Длинный подол ее платья шелестел, скользя по полу.

– Так мне и говорили, – сказала она, и в уголках ее губ заиграла улыбка. – Возможно, ты споешь мне позже, Кристина. А сейчас… Не хотела бы ты прогуляться по Опере?

Мег, расширив глаза, ждала моего ответа. По правде говоря, это маленькое выступление выжало из меня последние силы. Я очень устала , но мне не хотелось разочаровывать ни Мег, ни мадам Жири. Обеим не терпелось показать мне мой новый дом. Мне и самой было любопытно, поскольку мне никогда не доводилось видеть такого огромного здания.

– Спасибо, мадам. Это было бы прекрасно! – с энтузиазмом ответила я.
Мадам Жири положила руку мне на плечо и, наклонившись, взглянула прямо в глаза.

– После того, как Мег все тебе покажет, вам обеим следует немного отдохнуть.

– Да, мадам, – согласно кивнула я.

Шагнув из темного узкого коридора балетной дормитории в причудливый и волшебный мир богемного закулисья Оперы, я испытала полный восторг и потрясение. Несомненно, то было место не для десятилетней девочки.

Отредактировано Мышь_полевая (2014-07-20 18:27:14)

6

Неплохой фанфик. Написан слегка наивно, но на фоне большинства других англоязычных работ выглядит вполне достойно. Посмотрим, что дальше будет.
Переводчику  :give:

7

Многоярусные балконы, соединенные с винтовыми лестницами и узкими колосниками, вели к верхним уровням театрального закулисья и даже, как утверждала Мег, на крышу Оперы. Декоративно украшенные двери гримерных, закрепленных за главным исполнителями, выстроились вдоль главного этажа, тем временем как гримерки хористок и танцоров находились этажом выше.

Огромные открытые цеха были полностью задействованы для каждой составляющей оперного производства. Здесь находилась просторная мастерская, где ремесленники лепили гипсовые фигуры животных и странных персонажей; огромные статуи следили своими пустыми глазницами за тем, как мы вторгаемся в их владения. Всё в комнате покрывал слой белой пыли.

Бестелесные головы и нагие части тела  свисали со стропил, все они были на разном этапе покраски и завершенности. Цех декораций, обширное помещение в самом дальнем конце закулисья, использовался для создания гигантских холстов, колосников, кулис и задников. Пустые или частично окрашенные полотна, банки засохшей краски и кисти устилали пол, воздух был насыщен парами скипидара и льняного масла.

Пока мадам Жири вела нас по лабиринту студий и мастерских, я не могла подавить возбуждение от созерцания красочного мира, частью которого я теперь являлась. Пусть сейчас вокруг царила тишина, но завтра это место должно наполниться жизнью, поскольку актерская труппа, обслуживающий персонал и рабочие начинали приготовления к маскараду, до которого оставалось всего пять дней.

Мы собирались зайти в комнату, где хранились парики,  как вдруг нам преградила путь полная краснолицая женщина с портновским метром, обмотанным вокруг шеи. Ее пухлые руки были заняты тканями и деталями костюмов. Вся эта груда возвышалась до самого ее второго подбородка. За ней следовали две девушки, быстро подбирающие падающие на пол кисточки, бусы и украшения.

– Мадам Жири! Ох, мадам Жири! – истерично завопила она, едва не задохнувшись.

Мадам спокойно сложила руки на груди:

– Что случилось, Мари?

– Мадам, он совершил очередной налет! – заявила дородная женщина.

Пока мадам расспрашивала взвинченную особу, на губах ее появилась легкая улыбка, а глаза заблестели.

– Успокойся, Мари, и расскажи мне, что произошло, – терпеливо предложила она.

Я начала понимать, что мадам Жири, хоть и была обычным балетмейстером, пользовалась уважением и была любима всеми работниками Оперы и труппой. Если что-то шло наперекосяк, то чаще всего именно мадам Жири приходилось справляться с катастрофами и находить пути их решения. Однако за свои навыки и терпение она никогда не получала похвалы от директоров.

Кроме того, таланты мадам Жири не ограничивались танцами. Все знали, что она отлично ведет деловые сделки. Будучи одаренной молодой женщиной, мадам мечтала стать прима-балериной, но бурный роман и семейная трагедия заставили ее уйти со сцены и занять место за кулисами. В отличие от многих женщин, оказавшихся в ее положении, мадам не ожесточилась. Она приняла свои обязанности, полюбила учениц  и ко всем относилось с материнской заботой. Она никогда не заговаривала о трагедии, разрушившей ее мечты. На самом деле, о прошлом мадам было известно очень мало. Какая-то тайна скрывалась под ее внешним изяществом и уравновешенностью, что выделяло ее среди других женщин.

Мадам Луиза Жири вошла в мою жизнь за год – или около того – до папиной болезни, но я имела весьма смутное представление об их знакомстве. Я знала, что она каким-то образом вела его дела и что она обеспечила его должностью учителя в Париже. Кроме того, именно ей отец доверил стать моей опекуншей, и я начинала ценить ее.

Пока Мари, задыхаясь от волнения, рассказывала о случившемся, мадам помогала ей удерживать груду ткани.

– Мадам, это он! – воскликнула Мари, и глаза ее округлились от страха.

Мег схватила меня за руку и оттащила в сторону на несколько шагов. Игриво улыбнувшись, она прошептала мне на ухо:

– Это Призрак Оперы!

Мы вслушивались в лихорадочные объяснения Мари. Катушки ниток и обрезки ткани продолжали сыпаться на пол.

– Как вы знаете, мадам, костюмы директоров были подписаны и должны были храниться в гардеробной до самого кануна Нового года, – заливалась Мари.

– Да, Мари, продолжай.

– Я проверяла списки, мадам, и собиралась кое-что изменить в костюме месье Дебьенна. Но когда я открыла гардеробную, чтобы достать костюм, он исчез! – вскрикнула она. – Костюм мсье Дебьенна исчез, мадам Луиза!

Мадам прищурилась, покачивая головой и поглаживая подбородок.

– Ты уверена, Мари? – спросила она. – Может, его просто перевесили.

Все еще пытаясь удержать свое добро, Мари поправила узлы и проворчала:

– Нет-нет, мадам. Я все перевернула в гардеробных, гримерных и мастерских! Уверяю вас, костюма нигде не видать.

Мускул на щеке мадам Жири чуть дрогнул. Мы с Мег, тем временем, вслушивались в разговор с восхищением.

– Что ж, – сказала мадам. – Быть может, это проделки Призрака Оперы!

Глаза Мари стали еще шире, а щеки порозовели. Она раздраженно спросила:

– Но зачем ему красть костюм месье Дебьенна, мадам?

– Ну, Мари, – мадам Жири улыбнулась и подмигнула. – Полагаю, он одобряет ваши навыки шитья. В любом случае, моя дорогая, я уверена, что костюм появится.

– Но что мне сказать месье Дебьенну? – воскликнула Мари. Ее юные помощницы до сих пор собирали швейные принадлежности.

Подумав немного, мадам взглянула на необъятную груду в руках Мари и предложила:

– Просто скажите, что костюм ему не по размеру, пусть наденет прошлогодний костюм пирата. Учитывая, с каким похмельем он проснулся в прошлом январе, я сомневаюсь, что он вообще вспомнит, во что был одет! – Мадам рассмеялась.

Мари согласно закивала головой, похрюкивая от смеха.

– Вы, наверное, правы! Определенно правы, мадам!

Очередная катастрофа была предотвращена. Мари и ее помощницы рысью устремились вниз по коридору. Мадам обернулась к нам с хитрым блеском в глазах.

– Идемте, идемте, девочки! – она похлопала в ладоши. – Вы еще многое должны увидеть!

И мы продолжили наш обход. Я ничего не могла с собой поделать – я восхищалась Призраком Оперы, у которого, судя по всему, имелось неплохое чувство юмора. Его проделки выглядели абсолютно безобидными. И все же мне пришлась не по душе мысль, что кто-то мог следить за нами, скрываясь в тени. Я украдкой оглядывалась по сторонам, пока мадам Жири проводила нас через запертые двери и длинные коридоры.

Не умея хорошо ориентироваться, я задавалась вопросом, как люди ухитряются не потеряться здесь. С таким количеством этажей, изгибов и поворотов здание превращалось в самый настоящий лабиринт.

В конце концов, мы оказались перед небольшой лестницей с темно-красным покрытием, освещалась она хрустальными настенными канделябрами. Следуя за грациозной фигуркой мадам, мы поднялись наверх. Мег взяла меня за руку и улыбнулась прямо как Чеширский кот. Мадам повернулась к нам.

– Что ж, Кристина, – сказала она, кивнув мне. – Ты сейчас заглянешь в самое сердце нашей дорогой дамы.

Повернув в замке ключ, мадам Жири распахнула тяжелую дверь из красного дерева, и мы зашли в маленькую комнатку, целиком задрапированную богатым алым бархатом. С тяжелых занавесей свисали пышные золотые шнуры с бахромой и кистями. В комнатке полукругом располагались обитые бархатом кресла. Мадам Жири потянула за тонкий шнур, и передние занавеси раскрылись, открывая обзор на блистательный зал Оперы. Я замерла, распахнув глаза, почти не в состоянии объять увиденное. Пусть зал освещало всего несколько газовых ламп, меня все равно поразили его великолепие и изобилие золота.

Отец водил меня в маленькие концертные залы, но Опера по своей красоте и масштабу не шла ни в какое сравнение со всем, что я когда-либо видела.  Широкие выпуклые балконы охватывали весь периметр зала, ввысь простираясь почти до самого потолка. Я скользила взглядом по балконам, пока не задрала голову – и ахнула, увидев громадную люстру, висевшую прямо над партером.

Медно-голубой купол был расписан фресками с облаками и херувимами, и хотя люстра еще не была зажжена, я могла вообразить, как вспыхнут живым пламенем сотни ее стеклянных шаров. Люстра была щедро украшена сотнями хрустальных слезинок и переливчатых шариков, а основанием этих сверкающих шести ярусов служили золотые арфы.

Я перегнулась через балюстраду и посмотрела вниз, на ряды партера. Мой взгляд бесцельно скользил по всему залу, пока не упал на сцену, обрамленную фигурами золотых ангелов.  От этого вида захватывало дух. Алые бархатные шторы, украшенные золотой бахромой, тяжёлыми складками ниспадали на авансцену. Над оркестровой ямой парили силуэты ангелов и горгулий.
Золотые и медные статуи Исиды, Амфитриты, Геба, Пандоры, Психеи, Фетиды, Помоны и Дафны словно вырастали из стен зала и с холодным безразличием взирали вниз, на мир смертных.

– Она великолепна, не так ли?

– Да, мадам, – прошептала я, трепеща перед тем, что меня окружало.

– И однажды, Кристина, ты выступишь на этой сцене, – тихо произнесла мадам Жири, глядя на меня. Я продолжала смотреть перед собой. Ее слова прозвучали как утверждение, но я не могла понять, как такое возможно.

Внезапно мои мысли были прерваны Мег, которая начала покачиваться на носочках и хлопать в ладоши. Она вдруг громко выпалила:

– Мама, если мы спустимся к сцене, Кристина сможет спеть прямо сейчас!

Совершенно онемев от предложения Мег, я посмотрела на мадам Жири в поисках поддержки – и была удивлена, увидев на ее лице улыбку. Просьба Мег ее нисколько не возмутила.

– О, я думаю, это отличная идея, Мег! Я очень хотела бы услышать, как Кристина поет.

– Но, мадам! – запротестовала я. – Здесь, на этой сцене? Сейчас? Я не смогу!

Наклонившись ко мне и пристально глядя мне в глаза, мадам положила ладонь мне на плечо и прошептала:

– Конечно, сможешь, Кристина. Тебя не услышит никто, кроме нас двоих. До завтра весь театр находится в нашем распоряжении.

Я снова взглянула на гигантский зал, пораженная его размером и той мыслью, что мне предстоит петь на сцене, где выступали знаменитые оперные певцы. Вне всяких сомнений, в сравнении с этими прославленными дамами и господами мой голос будет звучать просто ужасно. Петь на ярмарках – одно дело, а на этой сцене… Об этом не могло быть и речи.

Тряхнув головой и приподняв подбородок, я возразила:

– Но, мадам, я недостаточно хороша, чтобы петь на этой сцене!

Приобняв, мадам направила меня к двери и повернула ручку. Мег следовала за нами, всячески одобряя действия матери.

– Чепуха! Кристина, дитя мое, мне доподлинно известно, что ты поешь как ангел. В любом случае, ты начнешь заниматься вокалом после Нового года, так почему бы не попытаться сейчас? Это отвлечет тебя от неприятных мыслей.

Пока мы спускались по лестнице и Мег с мадам Жири вели меня к залу, я ужасно волновалась.

– Верно, Кристина! Спой для своего отца, как сегодня утром! – настаивала Мег, на цыпочках следуя по коридору, ведущему к сцене.

Несмотря на волнение, я чувствовала, что обязана выполнить их желание. В конце концов, это они привели меня сюда и с самого приезда одаривали меня своей добротой.

Мой живот скрутило, тело сотрясала дрожь. Я решила, что должна справиться с этим.

– Думаю, я могу спеть, если вы останетесь со мной, – попросила я, сжимая рукав мадам Жири.

– Конечно, мы останемся, – уверила меня мадам. – Тебе нечего бояться в этом зале. Твой отец мечтал, чтобы ты жила и выступала здесь. Я обещаю, он будет очень тобой гордиться.

Остановившись перед самым входом, я вздохнула и кивнула сама себе. Мадам отвела меня к сцене.

Стоя под стропилами, я запрокинула голову, чтобы полностью разглядеть систему шкивов, маховиков и тросов, простиравшихся высоко надо мной. Сжимая мою руку в своей, Мег практически вытащила меня на сцену. Я продолжала таращиться ввысь, ощущая себя совсем крошечной среди этих кулис. Поглядев себе под ноги, я заметила разметки и рисунки на полу сцены и задумалась над тем, как могут люки открываться и закрываться, не навредив актерам.
Меня переполняло жутковатое ощущение волшебства и иллюзии. Я обхватила себя руками, когда на нас со стропил налетел поток холодного воздуха.

– Может, здесь? – предложила Мег, подводя меня к рампе, откуда я могла видеть оркестровую яму.

С этой выгодной позиции ряды театральных сидений и громоздящиеся поверх балконы напоминали огромный город, возвышавшийся надо мной. Я затаила дыхание. Мадам Жири и Мег отошли на край сцены и оттуда дали мне знак начинать.

Сложив руки на талии, мадам Жири улыбнулась и кивнула мне.

– Ничего не бойся, Кристина, – подбодрила она меня. – Здесь только мы трое.

– И твой папа! – воскликнула Мег, тут же удостоившись мрачного взгляда матери.

Я смотрела себе под ноги. По моим рукам бежали мурашки, сердце бешено колотилось в груди. Я запела песню, которую пела для Мег этим утром.

Я пела «Окровавленную Розу».

8

Невероятное произведение!!! Очень давно ждала его перевода, надеюсь, вы вскоре выложите новую главу, если мне память не изменяет, там начинается самое интересное:) :give:  :yahoo:

9

dreams_writer Да, тут действительно начинается самое интересное :)

Еще раз большое спасибо Мышь_полевая, с беттингом этой главы явно пришлось помучиться XD

Выставляю пока только первую часть главы)

Глава третья
Призрак Дон Жуана

За годы служения дворцом исполнительского искусства Парижская Опера, в ту пору известная как Театр Королевской академии музыки, пережила множество политических и военных потрясений, кульминацией которых стало ее использование в качестве полевого госпиталя во время столкновения коммунаров и республиканцев в 1870 году. Сама Опера избежала обстрелов и значительного ущерба, но нижние ее подвалы использовались коммунарами как склад оружия, продовольствия и пороха.

Знающие люди и по сей день утверждают, что где-то поблизости были захоронены бочки с порохом, однако их местонахождения определить не удалось. Поиски прекратились, когда не вернулся один из солдат. Его тело так и не нашли - и решили, что он потерялся в подземельях.

Третий этаж подвальных помещений использовался в качестве хранилища для пиломатериалов, кирпича и прочих строительных принадлежностей. Здесь же находились комнаты для списанных декораций, фонов и задников, а также хранилище костюмов, куда редко кто заходил. Только наиболее отважные балерины забредали ниже второго этажа. И никто в здравом уме не смел спускаться по старинной спиральной лестнице до самого нижнего, пятого этажа, где, по слухам, обитали привидения.

О пятом этаже было мало что известно, кроме того, что во время строительства здания  в этом месте обнаружили подземную реку, и ходили слухи, что где-то там, в известняковых сводах, могло существовать целое озеро. Но никто не смог его отыскать, а если кому-то это и удалось, то он так и не вернулся на поверхность, чтобы рассказать о его точном местоположении. По крайней мере, так говорили.

Расположенные на четвертом этаже бойлерные обеспечивали Оперу центральной системой отопления, напоминая собою Ад Данте: черные силуэты рабочих возле огненных печей перелопачивали горы угля и закидывали его в громадные горящие топки. День и ночь эти покрытые сажей мужчины трудились, чтобы завсегдатаи Оперы и ее обитатели могли наслаждаться теплом даже в студеные зимние ночи. Изредка в этих местах появлялся крысолов. И когда он бродил в темноте со своими ловушками и холщовыми мешками, все видели сияние его лампы ещё до того, как он сам показывался в поле зрения.

Этот угнетающий сектор был известен благодаря своей близости к подземным римским катакомбам. Во время сезонных наводнений древние останки частенько вымывало наверх, и обнаженные черепа и кости можно было найти повсюду.

Маленькие каморки на четвертом подвальном этаже в годы Коммуны служили камерами пыток и тюрьмой для политических заключенных. При свете факела на кирпичах и известковом растворе еще можно было различить пятна человеческой крови. У всех, кто спускался вниз, кровь стыла в жилах от темной ауры, застывшей над этим местом. Тем не менее, туннели послужили путем к спасению для нескольких удачливых заключенных Коммуны - в тех местах, где коридоры соединялись с канализационными каналами, ведущими в Сену.

Единственный обитатель пятого этажа позаботился о том, чтобы его легенда широко распространилась среди обитателей Оперы. Он устроил себе дом на пятом уровне подвалов Оперы, в большой грунтовой пещере, где свежая подземная вода подземного озера подпитывалась из притока Сены.

В самом сердце просторного логова, состоявшего из трех соединяющихся пещер, стоял большой орган, потускневшие трубы которого устремлялись вверх, почти дотягиваясь до каменного потолка подземелья. Черная консоль органа была заляпана застывшим свечным воском, пять рядов мануалов и педалей формировали архаичную клавиатуру инструмента.  Возле органа стояли резные пюпитры, ноты были разбросаны по всей его полукруглой консоли. Рукописи в кожаных переплетах были сложены вдоль черной стены стопками высотой до колена, а каменный пол был небрежно устлан потрепанными персидскими коврами. Столик из красного дерева  занимали различные музыкальные инструменты, в том числе и скрипка, покоящаяся в кожаном футляре.

Каменные ступеньки по правую руку от органа вели в спальню, где стояла задрапированная черным кровать с балдахином, придавая комнате мрачную атмосферу похоронного бюро. Вокруг кровати была расставлена пыльная мебель и нагие скульптуры , черный бархатный занавес обрамлял вход.

Слева от органа находилась библиотека. Здесь стену с одной стороны занимали восьмифутовые полки, заставленные книгами и антиквариатом, у задней стены смутно вырисовывались несколько высоких зеркал, чья стеклянная поверхность и позолоченные рамы скрывались под тяжелыми запыленными полотнами. На маленьких столах лежали эскизы костюмов, декораций и старинные безделушки, а посреди библиотеки стоял широкий письменный стол и кожаное кресло с высокой спинкой. Стол заполняли детальные чертежи и книги, а на вершине толстой кипы свежих рукописей расположилась персидская музыкальная шкатулка в виде обезьянки.

Подземные пещеры тускло освещались масляными лампами и латунными канделябрами. Аромат тающего воска и свечной дымки перебивал кисловатый запах сырости. По роскошности его владения напоминали темный дворец, но для самого Призрака Оперы тишина подземелий давно стала сродни одиночному заключению.

Он возник из мрака и сел за орган. В левой руке он сжимал большой лист пергамента, а в правой – чернильное перо. Он положил пергамент на клавиши органа, окунул перо в чернильницу и принялся выцарапывать ноты и значки на разлинованном листке. Согнувшись над органом в упоительном сосредоточении, он заполнял листы строка за строкой и отбрасывал их в сторону.

Острие пера яростно врезалось в пергамент. Призрак что-то бормотал себе под нос, пока свечи стаивали в лужицы блестящего воска.

Поглощенный  сочинением, он едва обратил внимания на чуждый, призрачный отзвук, плывущий над озером. Замерев на мгновение, он поднял голову, но больше ничего не услышал и, склонившись вниз, вернулся к работе. Снова заскрипело перо.

Звук слабо повторился, и он вновь поднял голову, но на этот раз его рука застыла.

Отложив перо, он поднялся и подошел к кромке воды, напрягая слух и вслушиваясь в то, что, как ему казалось, было женским голосом. Доносившийся откуда-то сверху, голос эхом отдавался на спиральной каменной лестнице и, просачиваясь сквозь воздухозаборные решетки, раздавался над озером. Прекрасный голос, который мягко вторгся в пространство подземелий и в конце концов достиг его чуткого слуха, пригвоздив его к месту.

Несколько мгновений он просто стоял и слушал. Голос звучал все более отчетливо. Прикрыв глаза и замерев в полной неподвижности, Призрак втянул в себя воздух, и его руки начали выписывать едва уловимые движения. Легкая дрожь пробежала по тонким пальцам правой руки. Музыка, звучащая в Опере, нередко вторгалась в покой его убежища, но никогда еще он не слышал звука более чистого. Это было отнюдь не форсированное пение дивы, в этом голосе было что-то уникальное.

Преисполнившись любопытством, Призрак прошелся по озерному берегу, однако голос начал затихать, пока не стал и вовсе неразличимым.  Разочарованный, он медленно вернулся к органу, сел за него и продолжил свой труд.

Долгие часы он попеременно то писал, то играл – и только к утру наконец почувствовал утомление. Убрав чернильницу и пергамент, Призрак поднялся из-за органа и доковылял до своего кожаного кресла, в которое и опустился, с усталым стоном откинувшись назад.

Попытавшись мысленно составить план занятий на вечер, он почувствовал, что тишина пещер начинает его раздражать. Заставив себя закрыть глаза, он вытянул ноги и провалился в сон. Полчаса спустя он резко проснулся и взглянул на часы, стрелка которых возвещала о полудне. Мучимый жаждой, Призрак с трудом отлепил свое долговязое тело от стула и, поднявшись на ноги, направился в сторону своей кладовой – как вдруг, откуда ни возьмись, снова зазвучал ангельский женский голос. Замерев на полпути от библиотеки к кладовой, Призрак бегом бросился к берегу озера. На этот раз он не колебался.

Резко развернувшись, он метнулся к скале, у которой находилась его лодка. Подняв черный плащ с устланного мягкими подушками сиденья лодки, Призрак одним ловким движением набросил ткань на свои широкие плечи. Затем он отвязал веревку, ступил в лодку и оттолкнул ее от берега.

Пересекая озеро, он использовал весло, чтобы направить лодку на источник звука. Остановившись наконец у спиральной каменной лестницы, Призрак сошел с лодки и последовал за голосом до большой каменной стены. Там он потянул за тайный рычаг, и открылся проход. Призрак нагнулся и проник в древние римские катакомбы. Медленно поднявшись наверх, он оказался в крытой галерее, соединявшей балетные дормитории с самим театром.

Этот переход использовали для транспортировки строительных материалов в механических подъемниках. Он примыкал к конюшне, где содержались двенадцать отличных лошадей. Когда эти животные требовались в Опере, их проводили через галерею к удобному входу за сценой.

Призрак часто пользовался римскими катакомбами, чтобы проникать в Оперу незамеченным. В первые годы своего пребывания под Оперой он досконально изучил все секретные проходы и тайники, пронизывающие здание. Он знал и особые места, где мог незаметно заниматься своими делами. Одним из таких мест было его личное кресло в ложе №5, избранное им специально для просмотра оперы, балета и концертов, исполняемых на сцене театра.

Большая часть рабочих еще не вернулась из рождественского отпуска, так что он решился воспользоваться служебной лестницей, преодолевая ее длинными неторопливыми шагами и внимательно вслушиваясь в женский голос, что тянул его наверх. Оказавшись перед дверью, к которой у него имелся собственный ключ, мужчина в плаще отпер замок, опустил ключ в карман и направился прямиком к балюстраде. Стараясь не раскрыть себя, он раздвинул тяжелые бархатные занавески.

Вглядевшись в открывшуюся щель, он покачал головой и прищурился, с изумлением увидев, что источником звука была всего лишь маленькая тощая и ужасно бледная девочка с длинными темными волосами. По ее внешнему виду можно было предположить, что ей где-то от восьми до одиннадцати лет. Он с трепетом вслушивался в пение, плененный лицом ребенка: темные, полные грусти глаза девочки так и приковывали к себе, а ее песня была преисполнена печали и любви.

Скользнув за занавески, он перегнулся через балюстраду, пристально глядя на девочку, но тут же отпрянул. Потирая правой ладонью левую щеку, он чертыхнулся:

– Проклятье! Что это за дитя? Как может такой голос исходить из столь хрупкого, крошечного существа? Ее что, совсем не кормят?

Он позволил вопросам повиснуть в воздухе и медленно выдохнул.

«Возможно, это новая протеже, – подумал он. – Нужно все о ней разузнать».

По его расчетам, сам он был по меньшей мере лет на двадцать старше девочки – почти годился ей в отцы. Он спрашивал себя, какой счастливый случай – или же несчастье – привело ее в Оперу.

Пусть она была совсем юна, и ее голос не был разработан, Призрака поразила его сила и чистота. Ее нежное сопрано согревалось и смягчалось богатыми оттенками флейты, и уже сейчас она дополняла почти идеальное звучание изящным вибрато. Взгляд ее прозрачных глаз устремлялся куда-то вдаль, словно она пела для невидимого слушателя. Будто кто-то наблюдал за ней сверху.

«Откуда такая печаль во взоре? На что она смотрит?» – размышлял озадаченный и восхищенный Призрак.

Ее дыхание было неровным. Она резко вдыхала в окончании каждой пропетой фразы.

– Нет, нет, так делать нельзя, дорогая! – произнес он недовольным шепотом. – Не бери воздух так резко, девочка. Помогай своему голосу диафрагмой!

Он сомневался, что ее крошечная грудная клетка и легкие могли обеспечить достаточно дыхания такому сильному голосу. Ей нужно было учиться, и как можно скорее. Если бы ее поручили ему, какую красоту он извлек бы из этих неопытных связок! Какое огромное наслаждение бы испытал, терпеливо созидая и развивая этот голос, вытаскивая подобные флейте тоны из ее воздушного верхнего регистра и придавая нижнему регистру более глубокий тембр!  При всем ее выдающемся даре, ей не хватало обучения и техники. С его знаниями голос этой девочки мог превратиться в великую силу природы!

– Она одаренный ребенок, – вздохнул он, свесив затянутые в перчатки руки с перил балюстрады. – Боже, если ее не обучить как следует, у нее выработаются вредные привычки, и тогда нам не избежать появления очередной Карлотты!

На мгновение оторвав взгляд от маленькой девочки, он заметил мадам Жири и ее дочь Мег, наблюдавших за представлением из-за кулис.

Поразмыслив про себя, он  решил, что обязан поговорить с мадам. Он должен узнать имя девочки, откуда она взялась и почему ее привезли в Оперу. Каким образом мадам Жири с ней связана? Сколько лет малышке, и как она оказалась одарена таким невероятным талантом? Она поразила его. Наблюдая за ее замечательным выступлением, он не мог объяснить странного чувства возникшей между ними связи.

Парой минут позже, когда мадам Жири и девочки ушли, темная фигура покинула свой пост за балюстрадой пятой ложи и погрузилась в кресло. Он сидел, лениво сцепив руки за головой, и ангельский голос темноглазой девочки  по-прежнему звучал в его сознании. Он начал тихонько напевать навязчивую мелодию, которую пела девочка, добавляя при этом свои комментарии.

– Довольно-таки детская песня, – сухо заметил он, – но мне нравится.

Он запомнил всю песню целиком и теперь, закрыв глаза, напевал последний куплет:

Ангел выбрал розу,
Чтобы приколоть ее
К своим золотым волосам.
Но, лишь стебля коснувшись,
Он укололся о дикий шип
С цветка стекала кровь
Плоть Ангела была повреждена...
Он бросил розу на землю
И растоптал ее.
И выбрал бледную белую лилию
Вместо окровавленной розы.

Отредактировано Мышь_полевая (2014-11-09 19:21:15)

10

Чудесно!!! Жду скорейшего продолжения!!! appl
Могу я предложить свою помощь в создании рифмованного перевода "The Bleeding Rose"?  И, если мой перевод придется по душе, дальнейших рифмованных текстов из книги? Насколько я помню, в этой части только из Фауста арии остались.

11

Чудесно!!! Жду скорейшего продолжения!!! appl
Могу я предложить свою помощь в создании рифмованного перевода "The Bleeding Rose"?  И, если мой перевод придется по душе, дальнейших рифмованных текстов из книги? Насколько я помню, в этой части только из Фауста арии остались.

О, рифмованный перевод The Bleeding Rose был бы прекрасен! Я сама пыталась что-то такое провернуть, но не вышло. Если получится у вас - буду только рада, и читателям ведь гораздо приятнее знакомиться с рифмованным текстом :)

12

Ну, как-то так:) там в тексте пометки я оставила, по ним можно что-то изменить. Надеюсь, вам понравится)))

Ангел ниспосланный с неба
Спустилась в яркий сад,
В поисках цветка,
Чтоб цвести в золотых волосах.
Лилия росла в великолепии,
Сверкая белизной,
В солнечном сиянии
Мерцая вспышкой золотой.

Но роза цвета крови
Поймала её взгляд,
Мистическая, тёмная,
И мимо не пройдя...
Рубиновых листков манила (оригинал "малиновых")
Редкость, красота.
Ангел выбрала розу, (возможно, следует изменить род на мужской "выбрал" но это придется делать во всем стихотворении, вразрез с оригиналом)
Чтоб цвела в золотых волосах.
Но стоило цветок сорвать,
Её порезал шип,
Кровь лилась из розы,
Разбив ей сердце вмиг.

Бутон к земле отбросив,
Ангел изрекла,
Что выбирает лилию,
Вместо кровавого цветка.





13

В целом неплохо, но меня в этом варианте несколько моментов смущают.

"В поисках цветка / Чтоб цвести в золотых волосах" - повторение цветка-цвести очень плохое, режет глаз сразу. В оригинале стоит "приколоть" к волосам, или вплести в волосы - надо как-то от этого отскакивать.

"Но роза цвета крови / Поймала её взгляд" - в предыдущем предложении речь шла о лилии, поэтому "её" здесь автоматически соотносится к лилии, смысл фразы вообще туднодоступен. "Её" надо менять на "ангела" любой ценой.

"Но стоило цветок сорвать / Её порезал шип" - и снова "её" соотносится не с ангелом, а с розой из предыдущего предложения. Неудачно.

"Кровь лилась из розы / Разбив ей сердце вмиг" - та же ошибка. Получается, что сердце было разбито розе.

И с ритмом проблема, размер стихотворения постоянно нарушается.

Короче, надо дорабатывать, пока стихотворный вариант значительно уступает подстрочному переводу.

Отредактировано Мышь_полевая (2014-11-12 16:11:10)

14

На счёт доработки однозначно согласна! Это первый черновой вариант. Здесь я добивалась максимальной приближённости по смыслу к оригиналу. Сейчас буду варьировать слова и синонимы к ним. Самое сложное, пожалуй, будет заменить "её" и "ей"...
Мне продолжать работу?

15

dreams_writer, конечно!
Если удастся сделать хороший стихотворный перевод, это будет прекрасно.

Самое сложное тут - что в стихотворении Ангел женского рода, она. Но поскольку в русском языке слово однозначно мужского рода, надо женские местоимения вообще убирать, стараться привязку к полу не делать. То есть была повреждена не "её плоть", а "плоть Ангела", или просто "плоть". Как-то так.

Плохо, что я ни разу не поэт, стихотворные переводы делать не умею, даже затрудняюсь подсказать, как надо, могу только тыкать в критичные места и показывать, как НЕ надо.  :D

16

*  *  *

Прошло двое суток с того момента, как он последний раз поднимался наверх, в Оперу. Призрак сидел за органом, совершенно измотанный после целой ночи музицирования, положив локти на клавиши и опустив голову на руки. Его волосы были всклокочены, и влажные прядки лезли в глаза. Бисеринки пота сверкали на его лбу, а длинные, измазанные чернилами пальцы ныли от боли после многочасового мучения, которое им пришлось перенести.

Опера «Дон Жуан» снедала его силы уже больше года и была, вне всяких сомнений, самым многообещающим из его сочинений. Но чем больше времени он над ним работал, тем сильнее страшился, что «Дон Жуан» в конечном счете его погубит. Он не мог найти души в этом творении. Сюжет оперы был довольно прост, но музыка не соответствовала его ожиданиям.

Чудом было уже то, что он не сдался и не сконцентрировал свои силы на сочинении симфонии или концерта. Он не сумел отказаться. «Дон Жуан» должен был однажды стать его венценосным достижением, и если его сморщенные, зловонные останки суждено найти с завершенной партитурой, зажатой в костлявых пальцах, – так тому и быть! Он все равно завершит эту чертову оперу!

Что же мешало его гению воспарить в те драгоценные мгновения, когда музыка становилось наиболее могущественной? Во время работы над «Дон Жуаном» мрачные подземелья содрогались от зловещего воя огромных труб органа, голос которого воплощал закаленную мужественность и незавуалированное распутство «Дон Жуана». Порой ему казалось, что партитура пишется сама собой. Он изливал в музыке первобытные сексуальные желания мужчины, и резкие аккорды и примитивные ритмы порхали по клавишам в бесподобной скорости и точности.

Эта опера была наполнена его голосом, отражая его собственный сексуальный голод. Однако персонаж Анелинды ставил его в тупик и приводил в безумную ярость. Что он знал о женской душе? Как мог дать голос цыганке? Как мог он узнать ее сердце и раскрыть женские секреты с помощью своей музыки? Чего она жаждала? Как мог он выразить душу столь таинственного и пугающего существа, если женщины были сплошной загадкой для него – мужчины, который мог наблюдать их лишь издали?

Он был мужчиной во всем, движимый теми же физическими нуждами и страстями, что и любой другой человек. И, несомненно, одиночество делало его вожделение еще более жгучим. После прочтения многочисленных томов о женской сексуальности его отношение к романтике стало циничным и отчужденным. Поэтому он стал изучать романтическую поэзию, и в тщетной попытке постичь суть любви и страсти между мужчиной и женщиной заучивал наизусть цветистые сонеты и песни. Он бесстыдно рассматривал юных актрис на сцене без их ведома, но никогда ещё он не видел женщину голой. Не держал ее в объятиях. Не целовал. Не любил. И боялся, что никогда не испытает всего этого.

Он был слишком разборчив и благовоспитан, чтобы оплатить простую шлюху, хотя пару раз он обдумывал и такую возможность. Он жаждал большего, чем просто тело, призванное утолить его похоть. Он мечтал о красивой, умной женщине, которая разделила бы с ним его музыку, его душу и его ложе. Он

нуждался в голосе, который наполнил бы его тишину, и в спутнице, которая бы его понимала, заполняла его мысли. И, как все прочие мужчины, он мечтал, чтобы ночью кто-то лежал рядом с ним. Мечтал о женщине, глаза которой темнели бы в его объятьях.

Но какая женщина по собственной воле приняла бы его объятья? Какая женщина возжелала бы ощутить прикосновение его губ на своих губах? Его руки на своем теле или его дыхание в своих волосах? Он был уродом, ошибкой природы, это ясно как божий день. Он знал, что ни одна женщина и близко его не подпустит. Но эта истина не избавляла его от желаний.

Он мечтал о жене! Как любой другой мужчина, он мечтал о жене, черт побери! О той, ради кого он бы жил и сочинял! О той, которую он бы любил.

– Проклятье, неужели я прошу так много? – воскликнул он в ярости.

Кровь ударила ему в лицо. Губы задрожали, с них сорвался стремительный вздох – он злился все сильнее. Все мышцы в его теле напряглись, он почти физически ощущал, как нарастает в нем гнев. Вскочив на ноги, он резко взмахнул руками и, рассыпая проклятия, пнул скамейку, стоявшую перед органом. Пройдя по персидскому ковру к большому зеркалу, Призрак схватился за пыльное покрывало, сдернул его с позолоченной зеркальной рамы и с издевательским смехом бросил на пол.

Ненависть к себе извергалась в презрительных проклятьях. Несколько мгновений он смотрел на отражение нормальной половины своего лица, а затем сорвал с себя маску, открывая омерзительного двойника второй половины. Утратив самообладание, он откинул маску прочь и закричал на свое отражение, тыкая в него пальцем:

– Да кто согласится выйти за тебя, урод!

Его руки сжались в кулаки, вены на шее набухли, а губы искривились в оскал, отчего вся его фигура получила сходство с чудовищем, каковым он себя считал. Он плюнул на гладкую зеркальную поверхность, и слюна потекла вниз по его отражению.

– Неотесанный болван! – прорычал он. – Ты никогда не получишь то, чего хочешь. Так что перестань этого хотеть!

Напряжение в его теле было невообразимым, сводящее с ума одиночество стало для него пыткой. Он вонзал пальцы в верхнюю часть своих бедер так, что даже костяшки белели. Образы прошлого погружали его и без того мрачные мысли в беспросветную тьму.

Как могла женщина ненавидеть собственное дитя? Был ли он повинен в том, что родился уродливым, или в том, что его лицо внушало ужас? Почему его мать не любила его?

А еще лучше, почему эта тварь не позволила ему умереть? Смерть была бы настолько милосерднее жизни, на которую она его обрекла…

Воспоминания были до боли яркими. Как могла мать отказаться от ребенка, позволить выставлять его напоказ в шоу уродцев? Над ним смеялись, вымещали злобу, обращались с ним хуже, чем с любым животным. Черт подери, Джорджи обходился со своей мартышкой лучше, чем с человеком. Уродец завидовал обезьянке, которой давали свежие фрукты и овощи, поскольку ему самому причиталась лишь каша и черствый хлеб.

Да, Джорджи был очень ласков к своей мартышке. Но этими же руками он причинял боль и унижал уродца. Ежедневные издевательства становились кульминацией каждого шоу. Джорджи срывал маску с лица уродца под шумные аплодисменты хорошо одетых дам и господ, заплативших, чтобы увидеть представление. Они щедро платили за это развлечение.

Погружаясь все глубже во мрак, он возвращался к ранним воспоминаниям. Словно наяву он увидел мальчика лет двенадцати, не больше, томящегося за стальными прутьями в грязи собственных нечистот и наблюдающего за калейдоскопом человеческих лиц, проходящих мимо него.

– Боже! О Боже! – простонал он. – Клетка! Зловонная клетка!

Лица смотрели на него, смеялись и издевались над ним. Дети и взрослые швыряли еду и грязь в его клетку. Вонь испражнений била ему в ноздри, пока люди пихали его палками и толкали его сквозь стальные прутья.

– О Господи! – закричал он. – Пусть они прекратят!

А потом была и эта унизительная ночь после представления, когда самой красивой цыганке позволили войти в его темницу. У нее были волнистые темные волосы, алые губы и манящие глаза. Ей было шестнадцать, а ему лишь двенадцать.

Покачивая бедрами, она наклонилась, выставляя напоказ округлость груди. От нее пахло сандаловым деревом и пряностями. Приподняв юбки, она выставила вперед оголенное колено и заманчиво прошептала:

– Прикоснись ко мне, мальчик. Я тебя не обижу.

Он не знал, что делать с ее просьбой. Он знал лишь то, что от нее чудесно пахло, и что ее компания была гораздо приятнее мужчин табора. Неуверенно глядя на нее сквозь прорези, мальчик не смог воспротивиться, когда ее тонкие пальцы

погладили его маску. Он зажмурился. Ее длинные волосы щекотали его руки. Он позволил ей потрепать себя по голове, точно кошку или собаку. Но она вдруг схватилась за края маски и бессердечно сдернула ее! Затем раздался смех и блеснула полоска белых зубов. Она плюнула ему в лицо!

Он стоял перед зеркалом с презрительной улыбкой. Воспоминания о цыганке доводили его до грани безумия, слезы ярости жгли глаза. Он не мог отдышаться. Отступив назад, он сжал голову руками.

Задыхаясь, он раскрыл глаза и сосредоточил взгляд на органе и своей музыке. Постепенно его взор прояснился, демоны отступили. Он вновь находился в пещере. В безопасности. Он уже не был мальчиком, запертым в клетке. Не был ребенком.

– К черту все это. С меня достаточно! – выдохнул он, словно очнувшись от кошмара.

Ему нужно было взять себя в руки и воздержаться от этих выматывающих приступов ярости. Он сделал несколько глубоких вдохов, успокаиваясь, и промокнул рот и вспотевшую шею платком. Вытащив расческу из кармана брюк, он зачесал назад волосы, аккуратно заправляя их за уши. С тяжелым вздохом он наклонился, поднял свою маску с пола и с легкостью закрыл ею лицо.

Маска мгновенно меняла его осанку и манеру поведения. Его плечи и спина распрямлялись, он выпячивал грудь, вытягивался во весь своей рост шести футов и двух дюймов. Его изящные манеры возвращались, и Призрак Оперы вновь становился собой.

Накинув полотно на зеркало, он спокойно вернулся к органу, вытащил пробку из бутыли коньяка и наполовину наполнил бокал. Взболтнув темно-янтарную жидкость, он сделал глоток и подержал его во рту, прежде чем проглотить. Затем раскрыл рот и издал довольный стон. Коньяк смягчил его мрачное настроение. Какое-то мгновение он стоял неподвижно, пока бокал в его руках не перестал дрожать.

– Так-то лучше, – вздохнул он, впитывая остаточный вкус коньяка.

Призрак огляделся, оценивая доказательства своего художественного и сексуального поражения: растущая гора скомканных пергаментов, раскиданных по комнате, перевернутая скамья. Согретым коньяком голосом он заявил:

– Я просто обязан уволить свою горничную.

Его начало одолевать беспокойство и нетерпение. Ему было одиноко, он нуждался в свежем воздухе и спасении от удушающей тьмы «Дон Жуана», он хотел слышать человеческие голоса и видеть человеческие лица. Кроме того, оставалось еще дело, требующего его пристального внимания.

Подняв плащ со спинки кресла, он накинул его на плечи и, покинув библиотеку, широкими шагами направился к берегу озера. Ступив в лодку, он поплыл сквозь зеленые воды. Пока лодка бесшумно скользила под темными сводами к каменной лестнице, Призрак развлекал себя воспоминаниями о вчерашней краже.

Чтобы убедить директоров в том, что здесь командует П.О., он подготовил парочку безобидных развлечений для бала-маскарада и украл костюм для этого мероприятия.

Театр в ту ночь был совсем пустым, и украсть костюм было легче легкого. Он проскользнул в гардеробную и стащил костюм месье Дебьенна прямо из-под носа у Мари. Теперь костюм висел в его собственном шкафу, ожидая своего часа. Конечно, брюки были коротковаты, но его высокие сапоги должны были неплохо справиться с этой проблемой. Его настроение решительно исправилось благодаря коньяку. Он улыбнулся и издал гортанный смешок.

С удовлетворением обдумывая преступление, он вспоминал о письмах, что отправлял этим двум идиотам, Полиньи и Дебьенну. Всего лишь дружеское напоминание о том, что он не шутил, когда говорил о своем жаловании, и что они сильно задерживают его выплату! У него оставалась значительные сбережения, однако ежемесячный доход сократился. Сей факт его немного удручал.

Когда он оказался в крытой галерее, разделявшей три крыла женских спален и служебный вход театра, его ехидные размышления прервало чье-то пение. Тихо скользя среди груды реквизита, он вновь прислушивался к этому незабываемому голосу. Ориентируясь по направлению звука, он сумел определить расположение ее комнаты.

В первые же годы жизни под оперой он обнаружил множество «секретных» устройств, созданных рабочими сцены для того, чтобы подглядывать за юными балеринами. И теперь, пройдя несколько шагов между реквизитом до задней стены спальни, Призрак с легкостью выявил, а затем надавил маленький встроенный камень, отворявший дверь на пружине. За дверью обнаружилась темная комната шириной около пяти футов, декорированная огромным восьмифутовым двусторонним зеркалом.

К его разочарованию, девочка перестала петь. Она присела на постель возле малютки Мег Жири. Обе были поглощены перелистыванием страниц большой книги, их глаза были опущены вниз, а головы соприкасались.

Присев напротив двустороннего зеркала, Призрак задумчиво погладил подбородок, разочарованный тем, что девочки переговаривались приглушенно, вполголоса.

Призрак находил определенную иронию в том, что он, прежде неодобрительно относившийся к проделкам рабочих, сейчас занимается тем же самым. Однако он сказал себе, что, в отличие от этих извращенцев, он использует устройство в благих намерениях и не проявляет никакой склонности подглядывать за детьми. Все, что его интересовало, – это голос девочки.

После нескольких минут наблюдения за малюткой Жири и ее темноглазой подружкой он ощутил нетерпение, но пообещал себе, что еще обязательно вернется. И в ближайшее же время свяжется с мадам Жири, которая уже много лет служила для него источником новостей.

Подтянув повыше воротник плаща, он вышел из тайной комнаты и продолжил свой путь, планируя вечерние увеселения.

17

Ни в коем случае не претендую на "годное стихотворное переложение" и вообще мало понимаю, о чем речь.))) Считайте это просто почеркушками.  :D

В сад спустилась ангел-дева -
Тяжким золотом коса,
Лишь на миг ее из плена
Отпустили небеса.

Два цветка в саду сияли:
Алый бархат, белый шелк.
То на их благоуханье
С неба ангел к ним сошел.

Страстность розы деву манит,
Но под хрупкостью - шипы
Нежность кожи больно ранит
Недоступность красоты.

Капли падают на гравий,
Следом падает цветок,
Гневно под пятой раздавлен,
Поникает лепесток.

Но по-прежнему лилея,
Холодна и столь бела,
Возвышается, бледнея,
Точно ангела крыла.

Будет так. Цветок покорный:
Кротко в руки отдалась,
Прочь от этой доли скорбной
Вместе с девой вознеслась.

18

Аыыыыы!  :hey:
*упала в обморок*

19

Аыыыыы!  :hey:
*упала в обморок*

Шо? Так плохо?  :D

20

Нет, хорошо. :) Реально хорошо.
Оно, может, смысл передаёт и не дословно (приходится слегка напрячь извилины), но звучит обалденно красиво.

21

Директора Оперы Полиньи и Дебьенн стояли, склонив головы над столом из красного дерева, и, посмеиваясь, разглядывали бархатную коробочку для ювелирных изделий, имеющую форму сердца. Просторный кабинет был хорошо обставлен изысканной кожаной мебелью, а также книжными стеллажами. Стены кабинета украшали оперные афиши. Персидский ковер покрывал до блеска отполированный паркет. В комнате пахло кожей, трубочным табаком и свежесваренным кофе.

Дебьенн, один из директоров парижской Оперы, поздравлял себя с недавним приобретением и ужасно гордился изысканным ожерельем из бриллиантов и рубинов – подарком для его молодой жены. Ожерелье было куплено в одном из самых первоклассных ювелирных магазинов Парижа, «The Rue Mogador», и должно было быть подарено ей завтра вечером на маскараде.

Дебьенн был очень доволен собой и верил, что эта безделушка сумеет сгладить недавние трудности, возникшие в их браке. Это был жуткий промах, когда его жена каким-то образом узнала, что мадемуазель Жамме, маленькая блондиночка из кордебалета, сумела завладеть вниманием ее мужа. Дебьенн не мог позволить жене сбежать домой к своим маменьке и папеньке, поскольку родители его жены были обеспеченными инвесторами. Но, прекрасно зная свою жену, он почти не сомневался, что она примет подарок и забудет все это дело.

– Оно идеально! – воскликнул Полиньи, обращаясь к своему статному компаньону. – И несомненно сработает, друг мой!

– Я надеюсь, – ответил Дебьенн, проводя рукой по своей густой шевелюре. – Я заплатил за эту вещицу кругленькую сумму.

Дебьенн уже собирался закрыть коробочку, как вдруг кто-то негромко постучал в дверь.

– Да. В чем дело? – пробормотал он, захлопывая крышку и быстро убирая коробочку в ящик стола.

Мадам Жири вошла, держа в руке конверт с печатью в виде красного черепа.

– Доброе утро, господа. – Она поприветствовала мужчин реверансом.
 
Стоило директорам заметить красную печать, как они поняли значение этого письма. Оба закатили глаза и сдавленно выругались.

– Ох, только не снова! – простонал Полиньи, запуская пальцы в редкие волосы.

Оставив свои мысли при себе, мадам Жири ответила:

– Да, мсье, письмо от Призрака Оперы.

Стукнув рукой по столу и пыхтя трубкой, Дебьенн грубо воскликнул:

– Ну и что ему понадобилось на этот раз, Христа ради?!

Опустив глаза, распрямив плечи и приподняв подбородок, мадам Жири вскрыла печать и прочитала написанное от руки письмо вслух:

«Мои самые любезные приветствия, господа.

Я надеюсь, что вы прекрасно провели Рождественские каникулы и готовы приступить к своим обязанностям по руководству моим театром. Это подводит меня к разговору о моем жаловании.»

Мадам Жири коротко глянула вверх, оторвавшись от письма. Она продолжила читать, подавляя улыбку под взглядами двух джентльменов.

«Мне известно, что старение может пагубно сказаться на памяти, и я полагаю, что именно по этой причине я до сих пор не получил свои двадцать тысяч франков, которые вы должны мне за мои услуги. Тем не менее, я организовал небольшое увеселение для завтрашнего бала, как дружеское напоминание о нашем договоре.

Я предчувствую незабываемый вечер.

Ваш верный друг,

П.О.»

Пока мужчины обменивались недоверчивыми взглядами, мадам Жири положила письмо на стол и скрестила руки на груди.

– Старение? Склероз? Да как смеет он намекать, что мы дряхлые старики! – прорычал Дебьенн, стискивая зубы.

– Это какая-то шутка? Что он имеет в виду под «увеселением»? – Полиньи поежился, раздраженно глядя на компаньона.

– Понятия не имею! – вздохнул Дебьенн. – Это, я полагаю, нам предстоит узнать!

– Честное слово, Дебьенн, проделки этого Призрака Оперы зашли слишком далеко, – заметил Полиньи, пролистывая журнал финансового учета. – После новогодней вечеринки мы должны раскрыть личность этого вымогателя и арестовать его!

– Я полностью согласен! – подтвердил Дебьенн, наливая себе чашку кофе.

Мадам Жири повеселило волнение, которое письмо П.О.  вселило в директоров, но она мысленно надеялась, что П.О. не зайдет слишком далеко в своих забавах. Его проделки граничили с большим риском, и он становился все более дерзким. Она беспокоилась за его безопасность. Прояви он неосторожность – и может оказаться за решеткой. Она должна немедленно предупредить его об опасности – может быть, он пересмотрит свои планы.

– Что ж, господа, не буду мешать вам работать, – ответила мадам, поворачиваясь, чтобы уйти.

Замерев на миг, она оглянулась через плечо и добавила игривым тоном:

– О, я чуть не забыла. Мсье Дебьенн, мадам Мари попросила меня передать вам, что она переделала ваш костюм для завтрашнего маскарада.

Не поднимая глаз, Дебьенн окаменел, держа в руках письмо П.О.

– Переделала мой костюм? Бога ради, зачем? – спросил он, закусывая губы. – Что не так с первым?

Лишь глаза выдавали веселье Луизы. Храня совершенно непроницаемое выражение лица, она предположила:

– Похоже, месье, кто-то его потерял.

При этих словах Дебьенн поднял голову и раздраженно взмахнул рукой.

– Святые небеса! Пропадающий реквизит, пропадающие костюмы. Все это действует мне на нервы, Полиньи! Ладно, – Дебьенн вздохнул. – Все в порядке, пока мне есть что надеть. На этом все, мадам? – спросил он. Его нервы уже начинали сдавать.

– Да, мсье. Хорошего дня.

Дождавшись, пока мадам Жири закроет за собой дверь, Дебьенн быстро вытащил свой ключ и с ожесточенным рычанием запер ящик стола.

*  *  *

Мег и Кристина читали книгу, сидя на застеленной шелком постели Кристины, пока мадам Жири устанавливала в свободный угол узорчатую ширму. Недавний визит в хранилище декораций позволил им меблировать и украсить ее комнатку этой ширмой и коллекцией картин с маленькими балеринами.

– Как вам, девочки? – Мадам улыбнулась, отступая в сторону, чтобы они могли оценить нововведение.

Изумленно глядя на ширму, Кристина наморщила носик и спросила:

– Очень мило, мадам… Но для чего это?

С обычной для нее грацией мадам проплыла по комнате, присела на край кровати и погладила Кристину по щеке.

– Для чего? Кристина, приличные юные леди должны раздеваться в уединении, - объяснила он, пока Кристина продолжала с любопытством разглядывать ширму.

Будучи единственной дочерью мужчины, оставшегося без жены, Кристина не привыкла к такому убранству. Густав в вопросах меблировки склонялся к практичности, используя мебель без определенного стиля и почти без украшений.

- Но почему, мадам? – спросила Кристина.

- Потому что ты растешь, дорогая, и однажды ты станешь девушкой, –  объяснила мадам, указательным пальцем нажимая на носик Кристины, в то время как Мег весело захихикала.

– К тому же, – добавила Мег, – ты можешь использовать ее, притворяясь, будто ты известная актриса. Точно такая же стоит в гримерной Карлотты, – балерина встала в позу, демонстрируя поведение дивы.

Мадам Жири засмеялась над передразниванием Мег, пока Кристина сидела, скромно сложив ручки на коленях. Девушка пыталась принять жизнь в Опере, однако все перемены она воспринимала в штыки, поскольку чувствовала, что все они направлены на то, чтобы удержать ее от мыслей о покойном отце.

У нее не было ни минутки наедине с собой. А со всей это суматохой вокруг подготовки к балу Кристину постоянно выдергивали из одного события в другое. На самом же деле мечтала она лишь об одном – о тишине своей комнаты.

Мег не говорила ни о чем, кроме маскарада. Описывала платье, которое наденет, хихикала над вызывающими нарядами Карлотты и ее гостей. Кристина никогда не бывала на балах и не могла представить, как девушки, одетые в струящиеся платья, танцуют со своими статными кавалерами;  и, судя по всему, все должны были быть в масках.

Внезапно мадам Жири поднялась с кровати и вытянула руки. Странная улыбка зажгла ее ореховые глаза. Словно собираясь поделиться каким-то особым секретом, она наклонилась и заговорила, понизив голос:

– Так, девочки, теперь я хотела бы поговорить с вами о завтрашнем бале.

Мег спрыгнула с кровати и с нескрываемым интересом воскликнула:

– Да, мама!

Мадам Жири продолжила говорить таинственным, тихим голосом. Ее глаза сияли.

– Я решила, что вы обе пойдете.

– Ох, мама, ты не шутишь? – вмешалась Мег, запрыгивая обратно на кровать и хлопая в ладоши.

– Мег Жири, не перебивай меня! – с усмешкой проворчала мадам. – Да, вы с Кристиной можете пойти, но вам не дозволено будет находиться на танцевальной площадке. Вы сможете наблюдать из оркестрового мезонина. И ровно в девять часов вы должны быть в постелях.

Бал проводился каждый год в канун Нового Года и был предметом разговоров всего Парижа. Спонсировали бал владельцы Оперы и богатые покровители, как, например, чиновник, собирающий средства для консерватории. За долгие годы бал приобрел репутацию вызывающего,  расточительного мероприятия, где шампанское лилось рекой, а гости танцевали до рассвета. Известнейшие артисты и музыканты города принимали в нем участие, дополняя богемское безумие и веселье. У Кристины голова кружилась от размышлений о том, что готовит грядущий вечер.

Мег соскочила с кровати:

– Ох, Кристина, это будет так захватывающе! – пропищала она, кружась на мысках.

Вопреки себе, Кристина выдавила улыбку, пока Мег скакала по комнате и выделывала пируэты перед зеркалом. Луиза, сложив руки за спиной, наблюдала за девочками и радовалась тому, что ее новости вызвали улыбку на грустном лице Кристины. Она была достаточно мудра, чтобы понять, что ребенок еще долгое время будет горевать по отцу. И все же она надеялась, что занятость поможет освободить Кристину от мрачных мыслей.

Совсем скоро в Опере всё завертится в заботах о новой постановке – «Волшебной Флейте». Начнется и обучение Кристины. И хотя мадам Жири не знала, кто предоставит ей средства, она собиралась нанять лучших учителей. Консерватория уже закончила набирать учеников на следующий сезон, и поздний перевод Кристины сильно ударит по ограниченным ресурсам школы. Деньги, вырученные с маскарада, никогда всецело не восполняли расходов бюджета.

Кристина ничего не унаследовала после смерти отца. Кроме того, у Густава накопился немаленький долг. Мадам Жири готова была предложить все, что могла, ради обучения и личных нужд девочки, но боялась, что этого окажется недостаточно.

Со вздохом приподнимая подбородок, Луиза взглянула на сгорбившуюся Кристину, что сидела на постели в полном безмолвии. Ее ноги безжизненно свисали с края кровати, пока Мег прыгала и кружилась по комнате, точно юла.

Вне всякий сомнений, Кристина была необычным ребенком,  склонным к темным мыслям куда больше, чем другие девочки ее возраста. Луиза помнила, как поразила ее в первый день, во время экскурсии по Опере, девочка, стоящая посреди сцены и поющая голосом, подобных которому она никогда прежде не слышала. За эти годы в Опере перебывало много талантливых девочек с прекрасными голосами, которым надлежало добиться успеха, но голос Кристины казался невероятным даром.

Однако подробностями обучения Кристины она займется позже. Сейчас мадам чувствовала себя усталой, а завтра ждал беспокойный день. Луиза погрузилась в кресло возле кровати и приготовилась немного вздремнуть, но вдруг услышала, как что-то смялось в кармане ее юбки.

«Что это?» – удивилась она, запуская руки в складки ткани.

Предметом, несомненно, оказался конверт. И она втайне подозревала, кто мог подложить его так незаметно.

«Что ты на этот раз задумал?» – размышляла мадам Жири, краем глаза наблюдая, как Мег с Кристиной вальсируют по комнате. Пока мадам в тишине читала письмо, на ее губах медленно появлялась улыбка. 

«Моя дорогая мадам Луиза,

Надеюсь, что Вы в добром здравии, и благодарю Вас за то, что доставили мое недавнее послание Полиньи и Дебьенну. Как и всегда, Ваша помощь неоценима.

Я бы хотел обсудить вопрос о Кристине Даае, ребенке, которого Вы привели жить в дормиторий четыре ночи назад. Мне известно, что дитя недавно осиротело. Мне также известно, что ее отец был музыкантом и что сама девочка наделена выдающимся талантом. Я бы хотел предложить свои услуги в качестве ее благодетеля. Я договорюсь со своим бухгалтером о том, чтобы выделили средства на ее обучение и персональные нужды. Я полагаюсь на Вас, мадам Жири, чтобы девочка ни в чем не нуждалась. Конечно же, я останусь анонимом.

Что касается ее обучения, я не сомневаюсь, что консерватория повредит ее голос и воспитает в нем море вредных привычек. Поэтому я сам буду обучать ребенка. Я свяжусь с Вами для оглашения дальнейших планов о ее совершенствовании позже, поскольку сейчас я занят подготовкой к завтрашнему маскараду.

Ваш верный друг,

Эрик.»

Отредактировано Мышь_полевая (2015-04-07 06:36:45)

22

Выставляю первую часть четвертой главы :) Перевод не заброшен!

Глава четвертая
Темная сторона зеркала

Эрик был спокоен и расслаблен. Вытянувшись на диване, он обдумывал завтрашние дела. Шкатулка в виде обезьянки играла на его груди, приподнимаясь и опускаясь с каждым вздохом. Шкатулка постепенно затихала, пока тарелки не стали позвякивать совсем вяло, а грустная мелодия не превратилась в сплошной свист и скрежет, но и они постепенно смолкли. Эрик несколько раз повернул ключ – и тарелки снова задвигались, их звон вернулся к прежнему ритму.

Не имея желания сочинять, Эрик закрыл глаза и задумался о том, как многое уже было сделано и как многое оставалось неохваченным. Игры в кошки-мышки едва ли отвлекали его от однообразия пещер, но ему и впрямь нравилось изобретать хитроумные способы, доказывающие его существование. И завтрашний вечер должен был своеобразной проверкой, возможностью доказать свое истинное превосходство.  Это будет самая дерзкая его выходка. Сцепив руки за головой, он думал, хватит ли ему решимости привести ее в исполнение.

Все было готово к маскараду, и всё необходимое для завтрашнего празднества находилось в кармане его эффектного костюма. Он был совершенно уверен, что благодаря произведенным изменениям украденный костюм Дебьенна никто не распознает. Костюм перса должен был добавить драматизма к его представлению и создать атмосферу нереальности в глазах выбранной им жертвы. Мысли о маскараде неизбежно привели его к воспоминаниям о странствиях с цыганами, когда он был двенадцатилетним мальчиком и набирался опыта в иллюзиях и обманах. Выдающийся ум и ловкость рук сделали его хорошим учеником, и ради выживания он стал непревзойденным исполнителем.

Кроме таланта ловких рук,  он стал экспертом в чревовещании и мог переместить свой голос в любой предмет, живой или неодушевленный. В результате экспериментов с чревовещанием он пришел к поразительному открытию, что его голос обладает гипнотическими свойствами, и некоторые личности оказались очень восприимчивы к силе его убеждения, особенно когда он пел. Женский пол, в частности, легко попадал под его чары - до тех пор, пока его лицо было скрыто за маской.

К четырнадцати годам Эрик набрался достаточно знаний и умений в искусстве иллюзий, чтобы убедить даже Дижоржи в его вызывающих восторг у публики талантах; и когда Дижоржи понял, что маленький уродец может привлечь более щедрых зрителей, Эрик воспользовался жадностью цыгана в свою пользу. Мальчика активно задействовали в карнавальном магическом представлении, и чем больше зрителей выстраивалось в очередь за билетами, тем тяжелее становился кошелек Дижоржи. Но Эрика обеспечили дополнительной свободой, что впоследствии привело к несчастной кончине цыгана и побегу Эрика.

Эрик предпочитал не вспоминать первый раз, когда он убил человека. Это был ужасающий и отчаянный поступок для четырнадцатилетнего мальчика. Он не забыл запаха, исходящего от отравленного вина, или выражения лица Дижоржи, сидящего с отвисшей челюстью и вытаращенными глазами. Отравленное вино сразу возымело эффект: грузное тело согнулось, пена сочилась изо рта. Но смерть не приходила часами, и пока цыган умирал от отравленного вина, Эрик обыскивал шатер в поисках еды и запасов. Он стянул нож и ломоть хлеба, а затем его взор упал на принадлежавшую Дижоржи шкатулку с обезьянкой, что стояла на столе, возле незаконченного ужина. Эрик вспомнил первые дни своего заключения, когда он лежал без сна в пространстве своей клетки, а жуткая колыбельная музыкальной шкатулки из шатра Дижоржи разливалась по всему лагерю. Мальчик находил успокоение в родственной мелодии. Осторожно поместив драгоценную шкатулку в мешок из толстой ткани, он ускользнул в ночь.

Много лет прошло с тех пор, как Эрик скитался по улицам  огромного города, отчаявшись выжить. Тремя днями позже юная балерина нашла его, грязного и умирающего от голода, во время ливня. Он прятался за мусорными баками возле черного входа в Оперу. Она сжалилась, дала ему еды и показала подземные туннели, ведущие к берегу озера. Месту, которое он вскоре назвал домом. Он соорудил маленький костер, забрался под ворох простыней, отданных ему балериной, и впервые в своей жизни заснул в спокойствии и безопасности
.
Следующим утром ему улыбнулась удача – он обнаружил секретное отделение в музыкальной шкатулке с обезьянкой, где Дижоржи прятал все свои драгоценности, золото и серебряные монеты.

Приподняв шкатулку, Эрик встряхнул ее и прислушался к знакомому дребезжанию, прижимая обезьянку к груди и продолжая погружение в прошлое.

В возрасте двадцати лет он периодически путешествовал за пределы Франции: в Индию, Рим, Лондон и различные заморские страны, но по большей части, святилищем Эрика оставалась Парижская опера, а Луиза Жири, та маленькая балерина, что помогла ему, постепенно стала его верным другом. Эрик чаще всего обращался к ней через письма, в те ранние годы он редко говорил с ней напрямую, предпочитая уединение и не желая подвергать опасности ее положение в Опере. Все эти годы Луиза помогала, обеспечивая его всем необходимым: едой, одеждой, подержанной мебелью, нотной бумагой и принадлежностями для сооружения органа.

Мысленно вернувшись к настоящему, Эрик вспомнил записку, вложенную в карман Луизы, и улыбнулся сам себе. Он вновь обращался к ней за помощью касательно малышки Дааэ и надеялся, что это письмо обрадует Луизу.

Когда шкатулка ему наскучила, а воспоминания – утомили, Эрик отставил обезьянку в сторону и поднялся на ноги. Чувство самодовольства слегка поубавилось из-за сомнений. Опустив руки в карманы своего халата, он взглянул на часы и обнаружил, что уже время ужина. Он не ел с завтрака, но не был голоден и совершенно не желал ужинать в одиночестве. Для него все оставалось неизменным: изо дня в день он пытался заполнить свое время сочинением, а когда уставал и разочаровывался в своей музыке,  то читал, рисовал или непрерывно разговаривал сам с собой. Но не было разницы, что он делал. Чем бы он ни занимал свое время, он всегда оставался один.

Проведя пальцами по контурам маски, Эрик тяжело вздохнул, мечтая о том, чтобы длинные часы предстоящего ожидания попросту испарились. Мечтая, чтобы настала ночь маскарада. Тогда, по крайней мере, он окажется среди других людей.  Даже если завтрашняя ночь обернется полной катастрофой, это будет предпочтительнее обыкновенной рутины.

– Проклятье, – выругался он, мучимый тревогой и нервами.

Эрик потер подбородок и закинул руки за спину, после чего принялся мерить шагами комнату. Его взгляд устремился к библиотеке, где на столе лежал открытый альбом для эскизов. Последнее время он работал над дизайном костюмов «Дон Жуана». Подумывая закончить наброски, он наклонился над столом и с легким интересом принялся пролистывать альбом. Взглянув на графин и пустой бокал, он плеснул себе бренди и выпил его, вдыхая аромат. Причмокнув губами и улыбнувшись самому себе без всякой причины, Эрик сел и уставился на рисунки к костюмам  из второго акта «Дон Жуана». Выбрав кусочек угля из открытого ящика, он склонился над бумагой и принялся набрасывать рисунок, пока тишина пещеры все сгущалась над ним. Странно, что порой он мог целыми днями просиживать за сочинительством, не задумываясь об одиночестве и не покидая своего жилища, оказавшись в родной стихии.  А затем, ни с того ни с сего – и все чаще за последние годы – пещеры неожиданно казались ему гробницей, из которой он должен был выбраться.

Кусочек угля сломался в его пальцах и запачкал бумагу. Эрик сжал руку в кулак.

– Что со мной не так? – требовательно воскликнул он.

Сначала он боролся с этой мыслью, но пока почерневшие пальцы смахивали с рисунка угольную пыль, Эрик пытался убедить себя, что ничего страшного не случится, если он вернется в Оперу. Просто чтобы взглянуть, как дела у маленькой девочки. У него не было никакого намерения использовать зеркало постоянно, но он нуждался в свежем воздухе. И она, быть может, снова будет петь. Ее голос каким-то образом улучшил его настроение. За все эти годы под Оперой ничто не вселяло в него такого странного чувства легкости, как голос этой девочки. Он не мог объяснить, почему ее голос так действовал на него, однако тот действовал, и Эрику снова хотелось услышать ее пение.

Приподнимая подбородок и откидывая голову ради еще одного бокала бренди, Эрик рассмеялся:

– Черт возьми, а почему бы и нет? – Мысленно выбор уже был сделан.

Представляя Кристину Дааэ стоящей посреди сцены и слыша, как ее голос звенит в его памяти, Эрик поднялся из кресла и направился к спальне, чтобы переодеться к выходу.

*  *  *

Мадам Жири вернулась в свою комнату уже несколько часов назад, оставив Мег со мной на ночь. Но Мег была слишком возбуждена, чтобы заснуть, и приставала ко мне с бесконечной болтовней о маскараде. Не то чтобы я была против, правда. Было даже приятно слышать о том, какую она решила сделать прическу, и принимать предложения насчет моего собственного туалета. Сотню раз она заглядывала в мой ящик, подыскивая подходящее платье. Но, поскольку у меня не нашлось ничего по случаю, она объявила, что я могу надеть одно из ее платьев.

Мег утомилась, восторженно танцуя по комнате, и теперь сидела рядышком, в отблесках пламени от камина, и обе мы были поглощены приглушенными разговорами. Мы переоделись в свои сорочки и зимние халаты. Заплетая мои волосы, Мег делилась своими мечтами стать известной балериной. Она говорила о том, что скучает по отцу, и о том, как хочет, чтобы он вернулся из Америки. Видимо, не оставляла надежды, что ее родители вновь сойдутся, и была убеждена, что пока ее мать носит обручальное кольцо, Антон Жири еще может вернуться.

Ощущая сонливость, я улеглась на спину, утопив голову в подушке и вглядываясь в потолок, пока Мег задавала вопросы о моем отце. Я рассказывала о своем раннем детстве, а она слушала.
– Хотела бы я, чтобы ты услышала, как мой отец играет, Мег, – мечтательно вздохнула я. – Я переживала самые счастливые мгновения, слушая его игру.

Мег повернулась на бок и придвинулась ближе. Взгляд ее широко распахнутых глаз задержался на слезинке, скатившейся из уголка моего глаза. Было невозможно говорить о нем без уже знакомой тяжести, стискивающейся где-то в груди. И вместе с тем, не говорить об отце совсем казалось мне неправильным. Как могла я молчать о человеке, который был центром моей вселенной? Воспоминания оживали с отчаянной болью, но еще хуже было ничего не вспоминать. В любом случае, я не могла спастись от утраты.

– Я все еще не верю, что его нет,  – едва слышно прошептала я. Мег потянулась и прикоснулась к моей руке.

Из-за того, что мы обе утратили отца, между нами установилась некая связь. Даже без особых ее стараний, одно лишь ее присутствие и откровенная беседа о моем горе заставили меня почувствовать себя лучше. С Мег мне не пришлось притворяться, будто я обладаю силой. И с каждым новым днем в Опере мы с Мег становились ближе.

– Кристина, – сказала она, сжимая мою ладонь. – Почему бы тебе не спеть для своего папы снова?  Это, кажется, поднимает твой дух.

Я кивнула и обняла себя руками, понимая, что сказанною ею – правда. Полагаю, музыка действовала на меня успокаивающе, и каким-то образом, когда я пела, я чувствовала себя ближе к нему – хоть отца и не было рядом.

– Папа любил, когда я пела, – сказала я, садясь в постели. – Когда он заболел первый раз, доктора позволили мне петь для него.

Я закрыла глаза, прислонилась к спинке кровати и заговорила о тех днях, когда папа еще был молод и улыбался – именно таким он и был изображен на медальоне, что я носила на шее. Я описала все места, куда мы путешествовали. Всех людей, что собирались на городских площадях, чтобы послушать папину игру. Я видела, как приятная улыбка озаряет лицо Мег, когда я говорила о концертных залах и оглушительных аплодисментах. Я рассказала ей о том, как он читал мне: моя голова покоилась у него на плече, его сильные руки обнимали меня. Я рассказывала о многих ночах, когда я засыпала, пока он читал мне народные сказки и шведские легенды. Какой любимой и защищенной я себя ощущала, когда он относил меня в кровать. Вспоминая смех и радость лета перед папиной кончиной, я с тоской говорила о домике у моря, принадлежащем мадам Валерии.

Мег лежала, прижав колени к груди, а голова ее покоилась на подлокотнике.  Я поднялась с кровати, мягко напевая «Окровавленную розу». Сначала мой голос звучал неуверенно, но второй куплет вытянул меня из постели и направил к зеркалу. Мои руки покрылись гусиной кожей, когда я остановилась напротив зеркала, втайне надеясь, что отец может слышать меня и пошлет мне какой-то волшебный знак о том, что его душа продолжает жить.

*  *  *

Эрик смотрел и слушал из-за зеркала, завороженный ангельским голосом девочки. Что-то в этом ребенке необъяснимо волновало его душу, он был очарован ее большими карими глазами и утонченными, почти что хрупкими, как фарфор, чертами. Ее глаза обрамляли густые ресницы, а ее темные косы доставали до талии. У Кристины было выражение «не от мира сего», с таинственным и смутно тревожным взором и необычайной грустью во всем облике.

Он не критиковал ее голос и не выискивал в нем недостатки. Он закрыл глаза и позволил себе полностью расслабиться при звуках этого голоса. Спустя минуты после того, как песня закончилась, он все еще не мог совладать с собой и отойти от зеркала.

Сняв плащ и перчатки, он прислонил свое долговязое тело к стене зеркальной комнаты и стал слушать, как девочки беседуют ночь напролет.

Он наблюдал за Кристиной с глубоким интересом, словно разглядывал чужеродную форму жизни под микроскопом. В его жизни, протекающей в подземельях, было так мало соприкосновения с другими людьми, что его поражали все ее действия. То, как смущенно она говорила, общая выразительность и ее эмоциональная привязанность к Мег – все это очаровывало и восхищало его. Зеркало стало окном в мир, к которому Призрак Оперы никогда не принадлежал.

23

Обновлений не было с марта прошлого года, но вот отбеченная вторая половина четвертой главы. Надеюсь, что продолжение следует))

*  *  *

Глядя на свое отражение, я не могла не замечать в своем лице отцовские черты. Последовав
совету Мег и исполнив для папы песню, я сразу почувствовала, как тоска ослабевает, и, отойдя от
зеркала, присела на краешек кровати.

– Он был красивым, Кристина? Твой папа, я имею ввиду, – спросила Мег, сидя на матрасе со
скрещенными ногами.

Я кивнула с легкой улыбкой, вспоминая, каким красивым папа выглядел в своем лучшем костюме.
Давая представления на рыночных площадях, он одевался в обычную одежду, но когда мадам
Валерия устраивала концерты в маленьких залах или на закрытых приемах, папа надевал
вечерний костюм и всегда казался мне очень красивым в своих очках и черном фраке.

– Он был очень красивым, Мег, особенно когда играл на скрипке, – сказала я, пытаясь отогнать
воспоминание о том, каким отец был во время болезни.

– У тебя есть его фотография? – спросила Мег.

Прижавшись к стене, я вытащила цепочку из-под ночной сорочки и осторожно открыла медальон,
открывая бессмертное изображение моего отца в тонкой округлой рамке. На нем был обычный
жилет и белый шейный платок, в темных кудрявых волосах проглядывались седые пряди. Он
выглядел в точности таким, каким я его запомнила. Я сжала медальон в ладонях, словно это была
хрупкая бабочка, готовая вспорхнуть и улететь.

– Мадам Валерия настояла на этом фото, – объяснила я.– Я буду всегда хранить его.

– Ох, Кристина, он очень красивый, – Мег вздохнула, пальцем слегка прикасаясь к фотографии. – У
тебя его глаза! – радостно добавила она.

– Да, у меня его глаза и темные волосы, – согласилась я, машинально накручивая кончик косы на
палец. – Я не думаю, что похожа на маму, – продолжила я. – Отец никогда не говорил о ней, но
мадам сказала, что у меня мамина бледная кожа. Еще она сказала, что у мамы были золотые
волосы и светлые глаза. У меня нет ее фотографии, но однажды, когда папа не знал, что я слушаю,
он назвал ее красивой.

– Я похожа на бабушку, – проговорила Мег, глядя на свое отражение. – Хотела бы я рыжие волосы,
как у мамы! Это намного эффектнее!

Я приподняла подушку и прижала ее к животу. Слезы застилали мне глаза. Сколько же вопросов
проносилось у меня в голове, когда я вспоминала жизнь с отцом. Он казался счастливым лишь
когда мы выступали или когда оставались в прибрежном доме мадам Валерии, где он становился
более беззаботным, и где грустные морщинки в уголках его рта разглаживались. Хоть я и была
всего лишь ребенком, я видела, что отец несчастлив, и, как все дети, винила в этом себя. Я
никогда не говорила об этом вслух. Но это чувство пожирало меня изнутри.

Теперь же, сжимая в руке медальон, в присутствии Мег я вдруг выпалила то, чего страшилась все
эти годы:

– Мег, это я виновата, что папа умер! – заплакала я, крепко прижимая подушку к телу. Глаза Мег
расширились.

– После переезда в Париж он едва покидал наши апартаменты, только ради выступлений и уроков.
Он очень скучал по Швеции и ненавидел Париж. Папа все время уставал. Он плохо спал и порой
проводил всю ночь, играя на скрипке. Может, если бы он не трудился так много, и если бы ему не
приходилось заботиться обо мне, он бы так сильно не заболел.

Я всхлипнула, ощущая глубину своего горя и спрашивая себя, останется ли эта горечь со мной
навечно. Я не могла есть, а во сне я думала о безжизненном лице своего отца, о костях в могиле и
его гробу. Воспоминания о его смерти не получалось отмести. От попыток забыть у меня
постоянно болел живот. Попытки забыть перерастали в физическую боль?

– Кристину, прошу, не плачь… Это не твоя вина, Кристина. Не твоя. – Мег пыталась успокоить меня,
а я сидела, уткнувшись в подушку. Несколько мгновений мы молчали, пока Мег не задала еще
один вопрос, призывающий меня вспомнить о более радужном времени.

– Расскажи мне свое лучшее воспоминание. Когда ты была счастливее всего?

Я поднялась с кровати, вновь ощущая, как притягивает меня зеркало. Свет лампы заливал мое
лицо тенями, пока я говорила о прошлом.

– Когда папа играл на скрипке и рассказывал истории, – ответила я, прикасаясь к раме пальцами. –
Это мои любимые воспоминания.

– Какие истории он тебе рассказывал? Сказки? – поинтересовалась Мег, вставая с кровати и
принимая разные симпатичные балетные позы у меня за спиной. Так она выглядела взрослее. У
меня были худые и неуклюжие ноги и руки, а фигура Мег была более типичной для балерины.
Ноги худые и крепкие, а бедра – узкие. Глядя на Мег, можно было сразу сказать, что она сильнее
меня, а я завидовала силе и изящности ее тела.

– Иногда сказки, а иногда старые бретонские сказания о гоблинах, корригансах и ведьмах, –
ответила я, пытаясь повторить позицию ее руки, пока Мег двигалась позади меня. – Но моей
любимой была легенда об Ангеле Музыки.

– Ангел Музыки, как красиво. Расскажешь мне ее, Кристина?

Повернувшись к зеркалу спиной, чтобы взглянуть на Мег, занятую растяжкой, я вспомнила рассказ
отца.

– С тех пор, как мне исполнилось три года, отец рассказывал мне историю об Ангеле Музыки, что
приходит только к хорошим детям, – пробормотала я, обнимая себя руками. – Ангела Музыки
посылают с небес, Мег, чтобы он присматривал за музыкально одаренными детьми. Ангельский
долг защищать этих детей. Но отец сказал, что гордые и глупые дети не видят Ангела, потому что
не ведут себя достаточно хорошо. Нужно быть очень достойным и вести себя очень хорошо, чтобы
услышать его, Мег, но он никогда не позволит увидеть его лицо. Он появляется, когда ребенку
одиноко или грустно. А когда он поет, то, по словам папы, его песня заставляет расчувствоваться
даже самого Господа.

Прикрыв глаза, я прошлась по ковру в своих домашних туфельках и стащила книгу с поверхности
бюро. Сидя на кровати с книжкой в руках, я переворачивала страницы, рассматривая прекрасные
иллюстрации. Когда я была младше, эта сказка успокаивала меня, и я была очарована мыслью,
что однажды меня, возможно, посетит Ангел. Отец пообещал, что Ангел придет после того, как его
не станет… но где-то в глубине души я перестала верить в эту историю.

– О, Кристина, это замечательная история! Может, когда-нибудь твой папа пошлет тебе ангела, –
уверено заявила Мег, сидя на полу в полном шпагате.

– Нет, это просто история, Мег, – твердо ответила я, начиная чувствовать усталость. Мой рот
широко раскрылся от зевка.

Глядя прямо на Мег и сжимая книгу в руках, я продолжила сонным шепотом:

– Папа пообещал, что Ангел придет, но это лишь сказка, Мег.

– Господь наблюдает за нами, Кристина, – зевая и потягиваясь, сказала Мег. Поднявшись с пола,
она залезла на кровать и оказалась рядом со мной. – И даже если Ангел Музыки – всего лишь
небылица, Бог существует.

Я откинулась на подушку, натягивая простыню до подбородка. Книга выпала из моих рук.

– Почему ему нужно было умереть, Мег? Почему? – пробормотала я, закрывая глаза. Мое тело
начало расслабляться и утопать в мягкости матраса.

Белокурая головка Мег утонула в подушке, и девочка взяла меня за руку. Мои веки потяжелели.
Она погасила свечу на ночном столике и укрыла нас обеих стеганым одеялом, а затем поцеловала
меня в щеку.

*  *  *

Эрик наблюдал и подслушивал во тьме, из-за зеркала, и теперь понимал причину детской печали.
Она была неестественно одержима своим отцом, являвшимся для нее единственным источником
любви и защиты. Из того, как мало она рассказала о своей матери, Эрик сделал вывод, что та
умерла, когда ребенок был совсем маленьким, и эта маленькая девочка буквально задыхалась в
коконе, что отец сплел вокруг нее своей странной цыганской музыкой и примитивными
страшилками.

Никогда не знавший родительской руки, Эрик ничего не понимал в воспитании, но по его
собственным наблюдениям, было совершенно очевидно, что отец Кристины намеревался
навсегда оставить ее ребенком. Она не получила надлежащего образования, переезжая из
деревни в деревню и живя почти в нищете на протяжении большей части раннего детства. Эрика
встревожило причудливое воспитание этой беспокойной девочки, и он пришел к выводу, что ее
папаша заслужил хорошую взбучку, жив он или мертв.

Бедное дитя лишилось и матери, и отца. Ей оставалось вслепую искать путь в мире без прежней
любви и защищенности. «Ну, по крайней мере, у нее есть Луиза и малютка Мег», – уверенно
подумал Эрик.

Он лучше, чем кто-либо другой, понимал, как одиноко она себя чувствовала, и разделял
страдания, связанные с потерей родителей. Когда он был моложе, он превратил все это в игру,
живя под Оперой без родительского надзора, правил и какого-либо контроля со стороны
взрослых. И все же с взрослением он начал осознавать ненормальность своей жизни, в сравнении
с другими детьми, вырастающими в нормальных семьях, где отец и мать жили в одном доме,
любили и должным образом заботились о своих детях.

Кристина, судя по всему, тоже никогда не получит всего этого. Он сочувствовал ей, хотел утешить
ее. В отличие от малютки Мег, Кристина редко улыбалась, и ее бледное лицо часто несло следы
печали. Как правило, Эрика не интересовали дети, живущие под крышей Оперы. Но эта девочка и
малютка Мег были исключением. Когда Мег задула свечу, Эрик прислонился к стене потайной
комнатки и тихо прошептал имя темноволосой девочки: «Кристина».

Он сам не знал, по какой причине это дитя всколыхнуло в нем незнакомые желания, и он начал
задумываться, каково было бы стать отцом такого милого ребенка. Конечно, он не мог жениться,
и следовательно, исключал отцовство. Но если бы каким-то чудом он мог покинуть подземелья
Оперы, и если бы он нашел любимую и обвенчался, каково было бы иметь сына или дочь? В свои
тридцать три года он еще не был слишком стар для того, чтобы стать отцом ребенка.

Глухо зарычав, Эрик отмел эту мысль, насмехаясь над самой идеей, что он мог бы стать отцом.
Сама возможность отцовства шокировала и сбивала его с толку, поскольку он почти не бывал в
окружении детей и совсем не думал о них. Что же касается его собственного отца, то он едва знал
этого человека.

– Я, наверное, схожу с ума, – прошипел он, запуская руку в свои волосы. – Да что я знаю об отцах и
семьях, если уж на то пошло…

И все-таки он считал своим долгом развить прекрасный инструмент, коим был ее голос. Если он
задался целью обучить ее, то должен был заявить о себе каким-то образом. Ему придется найти
какой-то способ связи, но даже так он никогда не позволит ей увидеть себя.

Разглядывая спящих девочек через двустороннее зеркало, Эрик прижал ладони к стеклу.

– Почему бы и нет? – пробормотал он сам себе, глазами изучая темноту спальни.

Почему бы не проводить для нее уроки вокала из-за зеркала? Если она встанет достаточно близко,
то они смогут разговаривать через стекло, и его голос будет преображен, усилен акустикой
потайной комнаты. Таким образом, девочка никогда не увидит его лица, и со временем,
возможно, у нее даже получится думать об учителе как об отце. Он стал ее покровителем и
собирался содержать ее финансово. Что плохого, если со временем она начнет проявлять к нему
чуть больше доверия?

Сунув руки в карманы, Эрик отстранился от зеркала, вспоминая лихорадочную мечту Кристины о
том, чтобы ее отец однажды вернулся. Ее отец, как она сказала, пообещал послать ей ангела,
кого-то, кто будет присматривать за ней и оберегать ее музыкальный дар. Прислонившись к стене,
Эрик крепко прижал кулак к губам, пока идея вырисовывалась в его разуме.

Что, если он сумеет убедить ее, что дух ее отца вернулся из мертвых? Как бы нелепо это ни
звучало, дитя мечтало вновь услышать голос отца. Что такого, если он споет для нее? Он слышал
цыганскую песенку достаточно, чтобы исполнить ее по памяти.

– Я смогу петь ей, – шепотом размышлял он. - Я могу заставить ее поверить, что мой голос – это
голос ее отца, или же ее Ангела. Она меня никогда не увидит… только услышит мой голос, но
никогда не узнает мою истинную сущность. Я смогу все это провернуть из-за зеркала, словно бы
исполняя роль. Я смогу использовать свой голос, чтобы стать ее отцом или Ангелом, что она
предпочтет.

Откуда-то из глубины души прозвучало смутное предостережение. То был словно его голос, и в то
же время будто чужой. «Не делай этого, - предупредил он. - Не совершай этих действий. Ты
только навредишь ей».

Рассмеявшись на это, Эрик нахмурился и возразил голосу:

– Я не собираюсь вредить девочке. Я лишь хочу помочь ей уроками пения и дать хоть крошечное
подобие счастья. Чем это плохо?

Почему он не мог стать этой девочке отцом, возвращенным из могилы? Лишь до тех пор, пока она
не смирится с потерей, пока не перерастет свои фантазии и нужду в ангелах. Тогда он просто
испарится из ее жизни, как забытый детский сон.

Планируя будущее девочки, Эрик почувствовал тепло в груди и представил, как впервые
предстанет перед ней. Чем больше он размышлял над возможностью обучения Кристины, тем
более интригующей становилась эта эксцентричная идея. Кристина нуждалась в нем, а ведь
прежде в нем никто не нуждался. Это была самая приятная, но и самая несвойственная ему мысль.

Наконец, подняв голову и выпрямив спину, Эрик натянул кожаные перчатки и набросил плащ на
плечи, вздрогнув, когда шерстяная ткань накрыла его мерзнущее тело. Несмотря на мучившее его
дурное предчувствие, он уже принял решение, но многое еще нужно было обдумать до перехода
к каким-либо действиям. Следующей ночью ожидался Маскарад, а Эрик дьявольски устал.

Он стоял за зеркалом, среди узких стен, коченея и дрожа от сквозняка, царящего в комнате.

– Черт, как холодно. Мне нужен бренди, – сухо заметил он. – И в следующий раз, когда я окажусь
здесь, нужно не забыть притащить чертов стул!

Решено! Он станет учителем Кристины с помощью одного лишь голоса, но сначала нужно
придумать план, как завоевать ее доверие. Он должен действовать осторожно, чтобы не напугать
ее. Должен внимательно следить за ней, прислушиваться и узнать все о девочке и о ее отце. На
это понадобится время и терпение с его стороны. Он не должен торопиться, и в подходящий
момент, когда она будет готова, он впервые заявит о себе.

Он потянулся всем телом, еще раз взглянув через плечо на спящих девочек, после чего исчез.