Наш Призрачный форум

Объявление

Уважаемые пользователи Нашего Призрачного Форума! Форум переехал на новую платформу. Убедительная просьба проверить свои аватары, если они слишком большие и растягивают страницу форума, удалить и заменить на новые. Спасибо!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Наш Призрачный форум » Другое творчество » Сумеречная мелодия


Сумеречная мелодия

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

Этот сюжет пришел ко мне ранним утром в декабре 2007 года. Я шла на работу, слушая чешскую версию Мрачного воскресенья, печально знаменитой песни, вызвавшей, по легенде, волну самоубийств в Будапеште. Надо признать, жутковатая легенда гимна самоубийцзавораживает меня больше, чем сама песня. И все же…

Темное и пасмурное зимнее утро, снежная каша и горячее дыхание проезжающих автомобилей, хрустальный голос Карла Готта в наушниках доводит до конца историю беспросветного одиночества, я жду начала следующей песни альбома… но ничего не происходит. Rest is silence. Я сердито лезу в сумку, ругая свой старенький CD-плейер – опять мгновенно посадил батарейки, бывает. Однако экран светится, показывает, что воспроизводится Мрачное воскресенье, но секунды не бегут, плейер как будто доиграл песню до конца и завис – задумался о смысле жизни?

С этого загадочного технического сбоя и началась для меня история Йиржи Цесты…


*  *  *

Лампочка сбоку от входной двери гримерной была круглой, размером с кулак. Шар мутно-белого стекла, сверху присыпанный тонким слоем пыли – пыль с него хронически забывали вытереть. Из-за этой пыли и медицинской белизны, вид у лампочки был какой-то неживой, равнодушный и бессмысленный. И соответственно – безобидный. Но через несколько минут она оживет, заиграет тревожным багровым огоньком, в кровь с силой снежной лавины хлынет адреналин, так что сквозь грохот пульса в висках не разобрать будет произнесенных где-то вовне безо всякого выражения слов: «Пане Цесто, пожалуйста, на сцену!» Сколько раз он слышал эти слова? Тысячу раз? Или все-таки поменьше? И каждый раз что-то внутри обрушивалось, и из затылка в лоб выстреливала быстрая, легкая боль обязательным memento – и, может быть, залогом успеха. Помни, что ты смертен.

Иногда ему случалось об этом забыть. В последнее время – редко.

Он всегда старался быть на месте заранее – он инстинктивно стремился прочувствовать весь путь на сцену в полной мере. Тем более, что это была, вдобавок, добрая примета. Концерт сегодня, наверняка, пройдет хорошо.

Йиржи Цеста слегка повернул вращающееся кресло, – смотреть на лампочку заранее было глупо, сигнал он не пропустит, – обратившись к зеркалу, и зашевелил губами, проговаривая слова. Внезапно обнаружить посередине песни, что не помнишь хорошо знакомый, казалось бы, намертво заученный текст – такое бывает с каждым. Он прекрасно знал, что повторение ничего не гарантирует, но оно, по крайней мере, занимало его, не давало сознанию сорваться и ускользнуть куда-то за грань, как это порой случалось. Кажется, случилось и сейчас – он не знал, сколько времени осталось до начала выступления.

Повернув кресло под углом к гримерному столику, он не видел в зеркале своего лица, да и незачем, он и так знал, что все в порядке. Зато в зеркале отражался заботливо прибитый кнопками к стене напротив цветной плакат – и не захочешь, а бросается в глаза. Фотография уже устарела: несколько лет назад она красовалась на каждом углу на афишах, глянцевая бумага была надорвана в нескольких местах, одного угла вовсе не хватало. Кому только пришло в голову повесить здесь этот старый плакат? – во время прошлого концерта его еще не было… Цеста выглядел на нем моложе, чем сейчас – чуть меньше было седины, чуть более плавным был овал лица, цветной свет софитов падал на блестящие лацканы белого смокинга, подсвечивая один из них розоватым, другой – серебристо-серым. А вот взгляд серо-стальных глаз был все тот же – тот же, что и сейчас, что и двадцать лет назад: тяжелый, полный непонятной, но внушающей уважение силы. Люди на улицах оборачивались, ощутив на себе этот взгляд, поэтому Цеста, стремясь избежать лишнего внимания, старался смотреть в пустоту, в никуда. И сейчас он отвел глаза от плаката и сразу же заметил скорчившуюся на отставленном в сторонку рояльном табурете тонкую фигурку Магдаленки. Она сидела, обхватив собственное тело худыми руками, обвив ногами в клешеных брючинах спираль табуретной ножки, чуть ли не узлом завязав конечности – словно ребенок, или обезьянка.

Музыканты, гримеры, вся обслуга знала, что он предпочитает оставаться перед выступлением один. Вот она и сидела тихо, как мышонок, боясь помешать. И когда только успела проскользнуть сюда? – он и не заметил…

Магдаленка встрепенулась, почувствовав его взгляд, виновато посмотрела на него в зеркале и чуть не сорвалась с табурета, слишком резко крутанув его. Цеста улыбнулся. Она утверждала, что она старше, но он знал, что ей должно быть восемнадцать. Магдаленка быстро – тоже, как зверек – пересекла комнату, оказалась рядом, присела перед его креслом на корточки, глядя снизу вверх очень серьезными и немного тревожными глазами. Она всегда так смотрела перед его выходом на сцену – инстинкт. А может быть, знала. Но, в таком случае, она ничем этого не показала…

– Ты как? – очень тихо, одними губами спросила она.

– Отлично, – ответил Цеста. – Иди сюда.

Он наклонился, обхватил руками ее узкие плечи, заставил ее подняться, и девушка сразу притекла к нему, прижалась, упершись маленькой грудью ему в грудь, куда-то в область сердца, осторожно приникнув щекой сбоку к уху, стараясь не помять прическу и не смазать грим – привыкла.

Он приложил горячую ладонь к узкой спине, ощущая выступающие позвонки. Эта ночь не будет принадлежать ей. Этим вечером ей придется делить его с несколькими тысячами других, которым он отдаст себя всего, без остатка.

– Сегодня будет песня, которую ты не слышала, – вдруг сообщил Цеста.

– Новая песня? И ты не сказал? – Магдаленка отстранилась, заглядывая ему в лицо.

– Не совсем новая. Но ты вряд ли могла ее слышать. Расскажешь потом о своих впечатлениях.

Слушая пение, Магдаленка закрывала глаза, стремясь раствориться в звуке, отрешаясь от окружающего мира, и перед ее мысленным взором начинали сменяться причудливым калейдоскопом ярчайшие картины – она неплохо рисовала, посещала Художественно-промышленную школу, но ей никогда не удавалось зафиксировать эти видения, зачастую очень далекие от содержания песни, на бумаге. Однако она могла о них рассказать – подбирая самые неожиданные слова и ассоциации.

– Я слышала все записи, которые только выходили на пластинках, или передавались по радио, разве ты не помнишь? – улыбнулась она, заиграв ямочками на щеках. – Тата, правда, много чего выбросил, но я помню каждую! И почти все знаю наизусть.

– Верю, – усмехнулся Цеста. – Но вряд ли эта песня
была у твоего отца – с моим голосом, по крайней мере. Ну, давай, отпусти меня и беги, плутовка, я хочу остаться один.

– Это неправильно, – заметила она, сдвинув брови, но соскочила на пол, неуклюже пошатнулась на слишком высоких каблуках, выпрямилась и ушла, широко шагая, оглянувшись напоследок с легкой тревогой, высокая и тонкая, с длинной гривой густых каштановых волос. Удаляющиеся удары ее монструозных каблуков, мерные и быстрые, как биение сердца, немного раздражающе отдавались в мозгу.

Цеста повернул кресло обратно и, снова прислонив затылок к высокой спинке, стал вспоминать текст песни, – было важно не сбиться, сегодня он исполнял эту версию впервые на публике, – еле заметно шевеля губами, не отрывая глаз от спящей лампочки.

2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

…из-за неожиданного и неприятного происшествия,
сольный концерт 22-летнего исполнителя Йиржи Цесты
в Зеркальном зале Радницы пришлось прервать посередине...

«Новины главнего мнеста», от 5 марта 1952 года.

История Цесты, по крайней мере, та история, которую он собирался логически завершить, глядя на лампочку в гримерной Большого зала Народного собрания, началась практически без его участия. Однако он знал, как это было: в первый понедельник февраля 1952 года Олдржих Штольц спешил из конторы – удалось вырваться пораньше. Он был, наконец-то, совершенно свободен, и настроение у него было отличное, весь он был полон нервного, лихорадочного ожидания, Штольц сам еще не знал, чего именно.

Спрыгнув из трамвая на ходу и послав водителю извиняющуюся – надо надеяться, полную обаяния – улыбку, Штольц свернул в лабиринт тихих улочек на правом берегу Дуная, застроенных в прошлом веке – здесь в этот час царило безлюдие, подошвы звонко отстукивали по гранитным кубикам мостовой. Вечер определенно что-то обещал – может быть, ужин в ресторане, местном Максиме на вершине Холма, круто вздымавшегося над Старым городом, среди богемной публики, имен, часто мелькавших в заголовках газет. Но это, если у Павла будет такое настроение, а настроения его, увы, совершенно непредсказуемы. Вчера было воскресенье, и Шtольц был вынужден уехать из города – что называется, исполнял сыновний долг (его знакомые из актерской среды могли бы им гордиться – девять нескончаемых часов сплошного притворства и лживых рас-сказов о жизни скромного столичного служащего). Как говорится, родителей не выбирают – штольцевым старикам определенно лучше было знать поменьше о делах их отпрыска. По этой самой причине, Штольц не знал, как и чем закон-чился вчерашний день для Павла, а значит, что будет сегодня. Он, конечно, те-лефонировал, и вчера вечером, и сегодня с работы, но никто не ответил – впрочем, в этом как раз не было ничего необычного. Близость с талантом – а Павел Шипек, несомненно, таковым являлся – не такое уж простое положение, и к чему-то обязывает…

Консьержка, пережиток прежних славных дней, приветливо ему улыбнулась. Штольц знал только один дом, где до сих пор существовала консьержка, но пани Вертерову не могли выставить из-за ее маленькой конторки никакие стихийные бедствия и политические катаклизмы. Он замедлил шаг, поравнявшись с конторкой.

– Добрый вечер, пани Вертерова. Как тут вчера?

– Добрый вечер, пане Штольц. Как вам сказать? Мне кажется, он с субботы вообще не выходил из квартиры.

– С субботы? У него хоть еда в доме есть? – забеспокоился Штольц.

– Не знаю… Я не рискнула стучать. Хотя в квартире ниже этажом опять жаловались… Играла музыка… – Она говорила на удивление сбивчиво, что было для нее, насколько знал Штольц, вовсе не характерно.

– Так он работал! – с пониманием и в то же время – с легким беспокойством вздохнул Штольц. Конечно, следовало только радоваться тому, что Павел преодолел очередной творческий кризис, однако, это вполне могло означать, что Олдржиху придется поворачивать домой в пустую и скучную комнатушку, потому что музыка была для его друга главной и самой великой любовью, и ничье общество не выдерживало конкуренции с ней.

– Возможно, работал… – медленно произнесла консьержка, устремив странно несфокусированный взгляд куда-то в пустоту. – Если это можно назвать работой…

Штольц приветливо кивнул ей и стал быстро подниматься по изящно (но совершенно неэкономично, с точки зрения занимаемого пространства) закрученной лестнице со сказочно витиеватой чугунной вязью перил, на третий этаж. Прежде семье Шипков принадлежал весь дом, теперь только верхний этаж оставался во владении их единственного наследника.

Возле двери, отделанной металлическим орнаментом, не было звонка – Штольц невольно улыбнулся, вспомнив, как удивился этому в первый раз, со знанием дела подцепил небольшое кольцо, свисавшее как раз на уровне пояса посередине двери, и отпустил. Дверной молоток – так это, кажется, называлось? – издал чистый металлический звук – не стук, не звон, что-то среднее, и Штольц задержал дыхание. В квартире было тихо, музыка не играла, но дверь вполне могли и не открыть.

Штольц уже испустил разочарованный вздох и собирался, на всякий случай, стукнуть еще раз (может быть, нарываясь на неприятности), но за дверью послышался звук шагов, звяканье замка, и она открылась.

Мужчине, стоявшему за ней, было 29 лет, он был высок и хорошо сложен, смуглое лицо с тонкими чертами обрамляли лаково-черные кудри. Штольц подметил, что подбородок и щеки Павла покрывала двухдневная щетина, а бархатные карие глаза горят лихорадочным огнем.

– Олдо, – неожиданно хрипловатым голосом приветствовал его композитор. – Я написал шедевр!

* * *

Штольц резко встал и отошел к окну, выходящему на запущенный до совершенного неприличия сад. В глазах выступило столько влаги, что она грозила излиться слезами.

Музыка, между тем, смолкла, и еще какие-то драгоценные мгновенья в комнате висела тишина – пронзительная и звонкая, и ощущалось в ней некое эхо, легкое послевкусие музыки.

– Ты прав, – прошептал Штольц. – Это действительно шедевр. Лет пятьсот назад тебя бы сожгли на костре. Потому что это что-то страшное, Павле. Но… Боже мой, что тебя подвигло?

– Это я, собственно, не сейчас… – пробормотал Павел, отодвигая рояльный табурет от инструмента и решительным жестом закрывая клавиатуру крышкой. – Это возникло еще во время войны. Там… в общем, был повод. А теперь доработал.

– Umsonst.«Тщетно». Ты думаешь, что лучше всего немецкое название? Может, лучше по-нашему?

– «Marně»? Не звучит. Нет уж, она родилась во время войны, пусть будут определенные ассоциации. Я еще для себя называю ее «Сумеречной мелодией», но это было бы слишком банально…

Штольц взял с рояля мятый лист, покрытый нацарапанным вкривь и вкось нотным текстом и такими же сбивчивыми, летящими строками слов.

– Не трогай, это еще править и править, – Павел выхватил у него лист, любовно расправил на подставке, прослеживая кривые каракули ласкающим взглядом. – Но, в общем и целом, она состоялась, правда?

– Текст, может быть, еще доработать? – предположил Штольц. – А музыка – по мне, так тут уже ничего не нужно. Особенно, этот проигрыш перед третьим куплетом – аж мороз по коже!

– Это все верно, но… – Павел, не отрывая взгляда от листа, вз’ерошил длинными пальцами черные, блестящие кудри. – Я просто не могу показать ее тебе во всей полноте. Я же не певец! Этой песне нужен голос.Понимаешь? Даже не знаю, что это должен быть за голос… – Он скользнул по Штольцу невидящим взглядом, резко вскочил с места, распахнул книжный шкаф, в нижнем отделении которого лежали стопкой шеллаковые пластинки. Штольц глубоко вздохнул и тихо сел в большое кресло, в уголке которого уютно притулилась бутыль сливовицы.

– Бесполезно! – об’явил Павел, кое-как запихивая стопку обратно и закрывая дверцу шкафа. – Ладно. В любом случае, это надо отметить! Идем к Максу?

*  *  *

– Я знаю, кто это должен быть! – Павел плеснул в рюмку сливовицы и протянул Штольцу. – Я нашел самый подходящий голос!

Мартовский вечер заглядывал в окно ароматами свежей листвы. Штольц отставил пустую рюмку, свет зажженной лампы преломился в гранях хрусталя. Глаза Павла сверкали так же ярко, как и всегда, стоило ему заговорить о своем драгоценном детище. А в последние две недели он больше почти ни о чем и не говорил. Штольц прослушал уже более двадцати разных новых версий песни, и каждая следующая была огромным шагом вперед на пути к абсолютному совершенству. Во всяком случае, так говорил Павел, и приходилось ему верить, так как Штольц почти не чувствовал между ними разницы.

– Ты уже готов представить ее публике? – поинтересовался он. Штольц понимал, что Umsonst – гениальное произведение, не сомневался, что, при должном исполнении, эта песня непременно найдет тысячи поклонников, и искренне желал Павлу успеха, но в глубине души предпочел бы оттянуть этот момент. Кто знает, как успех и признание композитора скажутся на их – сейчас очень ровных и не лишенных приятности – отношениях?

– Я готов пред‘явить ее тому, кто ее прославит! – заявил Павел, залпом выпивая и наполняя снова еще одну рюмку. В два шага он подошел к круглому столу на одной ножке в центре комнаты, на котором в художественном беспорядке громоздились пластинки, нотные листы, карандаши, какие-то папки и книжки, пустые рюмки с налипшим на донышках осадком разных цветов и почему-то – настоящий человеческий череп без нижней челюсти и без зубов. Наверху этой груды, опасно накренившись, лежала долгоиграющая пластинка в новом, еще не измятом и необтрепанном конверте.

– Вот! – Павел радостно протянул Штольцу пластинку. С черно-белой обложки смотрело худое юношеское лицо, жестко вылепленное, с идеально прямым носом, четко очерченным ртом, изогнутым в загадочной полуулыбке, и светлыми глазами, обрамленное немного чересчур длинными темными волосами. Это лицо было Штольцу хорошо известно – вот уже полгода оно то и дело возникало на городских афишах.

– Дамский любимчик! – фыркнул Штольц. – Ты серьезно?

– Я видел, как он выступает, я его слышал, – отрезал Павел. – Это было… В общем, это именно то, что мне нужно. Ты взгляни ему в глаза. У этого парня есть характер.

– Не знаю. Исходя из того, что я о нем слышал… – скривился Штольц. – Жиголо какой-нибудь.

– Не может быть, – Павел продолжал, как завороженный, глядеть на футляр пластинки, который держал в руке, другой рукой покачивая сливовицу в рюмке, а Штольц, пожав плечами, отошел к окну. Было темно, деревья в саду, окруженном старинной стеной, задумчиво покачивали пока еще голыми ветвями. За черными массивами ночных крыш над Дунаем горело множество цветных огней – правильными неподвижными рядами или хаотичным мельканием – там никогда не прекращался вечно манящий и коварный праздник Холма. Штольц вздохнул, нагнулся, оперся скрещенными руками о подоконник и перенес на них вес тела.

Внезапно Павел положил конверт обратно на стол – снова с наклоном – залпом допил рюмку, пристроил ее опасно близко к краю стола и быстрым шагом вышел из комнаты. Штольц скучливо наблюдал за обитавшей в саду лаской. Она забралась на мраморный бортик замусоренного фонтана с покрытым грязью дельфином в центре и теперь подозрительно уставилась на Штольца, поняв, что ее застукали. Судя по невнятному говору за стеной, Павел общался с кем-то по телефону.

Через пару минут он все так же быстро влетел в комнату, и маленькая хищница юркнула в кусты, мгновенно растворившись в темноте.

– Давай прямо пойдем и спросим его? – предложил Павел.

– Кого? – Штольц выпрямился и повернулся к другу. – Как это – пойдем и спросим?

– Я только что узнал его адрес, – самодовольно улыбнулся композитор.

– Не думал, что это настолько просто. В справочной службе узнал?

– Нет, разумеется. В мире все делают полезные связи, – Павел ухмыльнулся и накинул висевший на спинке стула пиджак. – Идем!

– Вот так просто? И ты думаешь, он дома? Ты не узнал заодно телефон?

– Нет, только адрес. Может быть, у него вовсе нет телефона, – пожал плечами Павел. – К тому же, ему будет труднее отшить нас, если мы явимся лично, чем по телефону!

– Думаешь? – Штольц еще раз взглянул на криво улыбавшееся лицо на конверте. Юноша на фотографии был как будто не слишком широк в плечах. – По крайней мере, он вряд ли сумеет спустить с лестницы нас двоих, – вздохнул Штольц и последовал за Павлом.

* * *

– Осторожно! – взвизгнул Штольц и схватил Павла за руку, не давая ему соскочить с кромки тротуара, куда тот беспечно пятился, пытаясь прочитать название улицы, надежно погруженное нависшим козырьком в глубокую черную тень – фонарь рядом не работал. Заверещали тормоза под’езжавшего автомобиля, водитель окинул обоих испепеляющим взглядом и бросил что-то о «всякой пьяни, и где ходит полиция?»

– Извините, – вежливо сказал Павел вслед автомобилю и повернулся к Штольцу. – Мне все-таки кажется, это здесь.

Штольц только вздохнул. Увлекшись чем-то, его талантливый друг не обращал внимания на такие мелочи жизни, как машины.

– Сейчас! – Павел порылся в карманах, достал коробок спичек, поднял горящую спичку над головой, освещая табличку под козырьком, и помахал ею, гася. – Так. Нам в следующий дом.

Нервно потирая руки, Шипек вступил в мрачноватый под’езд, слабо освещенный одиноко висевшей на недостижимой высоте лампочкой, и, словно в поисках поддержки, оглянулся на Штольца.

– Ты не думаешь, что в такое время он, скорее всего, не один? – ворчливо поинтересовался тот. – Или он вообще женат?

– Не знаю, – ответил Павел. – Ну что, поднимаемся?

Через пару минут он решительно нажал кнопку звонка. В квартире явно был кто-то живой – в глубине ее послышался многоступенчатый звон, как будто на пол последовательно уронили несколько легко бьющихся предметов, например, тарелок, а потом кто-то сочно выматерился высоким, скорее всего, женским голосом. Павел испуганно оглянулся на Штольца, но тот только пожал плечами и ухмыльнулся – ситуация вдруг начала его забавлять.

Наконец, послышались быстрые и решительные шаги, и дверь распахнулась, едва не ударив Павла, за ней обнаружилась высокая, красивая женщина лет тридцати в роскошном шелковом халате в красно-синих цветах, грива спутанных черных волос падала ей на плечи, под глазами лежали тени, однако не похоже было, чтобы ее подняли с постели. Слишком ясен был взгляд, полный такой откровенной злобы, что Павел невольно отступил на шаг.

– Шел бы ты в… – начала она, резко дернувшись вперед, отпрянула, увидев незнакомые лица, но тут же выпрямилась, по-хозяйски опершись о косяк двери, и поинтересовалась лаконично, – Ну, и..?

– Прошу извинить нас, мадам, что побеспокоили, – Павел отвесил изящный поклон, – в столь поздний час. Нам очень неловко, но, видите ли, нам совершенно необходимо срочно переговорить с паном Цестой…

– Еще того не легче, – Дама окинула его взглядом с ног до головы, повела носом и скривилась, – Всякие пьянчуги еще будут сюда ходить! Нет его.

Штольц отступил подальше в тень, отвернув голову, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

– А где он, если позволите полюбопытствовать? – продолжал все так же вежливо и от испуга многословно Павел.

– А вот это вам лучше знать! – огрызнулась черноволосая мегера. – Блюет в Дунай где-нибудь. Если вовсе не выбросился с моста, – Она сделала плавное движение рукой, взметнув широкий рукав, очевидно, показывая изящный прыжок в холодные ночные воды, и резко захлопнула дверь.

Павел помолчал несколько мгновений, тупо глядя на кожаную обивку двери, потом повернулся к другу.

– Вот так…

Штольц, наконец, перестал сдерживаться и прыснул так, что слезы выступили на глазах.

Павел наблюдал за ним с кротким упреком на лице, засунув руки в карманы расстегнутого пиджака, но губы его кривились в невольной улыбке.

– Не очень гладко прошло, – признал он. – А вообще-то, – Он окинул себя самого заинтересованным взглядом, – по-моему, мы вполне прилично выглядим? Что ей не понравилось?

– Кто ее знает? – выдохнул Штольц, еще не отсмеявшись. – У тебя еще есть желание продолжать знакомство с этими людьми?

– Сюда я больше не сунусь, – улыбнулся Павел, машинально поправил на горле узел галстука и начал спускаться по лестнице. – Она что-то сказала про Дунай – ты слышал?

– Ты что, собираешься идти искать его по улицам? – поразился Штольц. – Ты же не знаешь…

– Выйду на набережную и осмотрюсь, – ответил Павел.

– Послушай, бессмысленно искать в темноте в городе с почти миллионным населением какого-то алкоголика…

– Тут что-то не то. Люди с такими голосами, как правило, сильно не пьют.

– Что ты можешь знать об этом парне? Это мальчишка, который вчера появился на сцене и завтра, может быть, исчезнет. Поет он хорошо, не спорю, но это не значит, что он сам понимает, какой дар ему достался. Я тебе говорю – он просто дурной мальчишка, которому успех вскружил голову, а эта стерва, – Штольц мотнул головой в сторону двери, – ясный показатель того, какой у него вкус!

– Нет, тут какая-то драма, я это чувствую! Если хочешь – это чутье художника! – Павел остановился на нижней ступеньке и повернулся к другу. Тусклая лампочка освещала половину его лица, с другой стороны его черты обнимала глубокая тень, и теперь его выражение было совершенно серьезно. – Она что-то сказала про Дунай. Тебе в этом не показалось ничего тревожного?

– Ты думаешь, она всерьез? – спросил Штольц.

– Я думаю, нам лучше двигаться скорее, – ответствовал Павел с некоторой театральностью, неловко соскочил с нижней ступени, слегка пошатнувшись, и решительно двинулся через улицу туда, где за еще одним рядом домов ждала темная и сонная, как и весь город, река.

* * *

Они увидели его на отрезке набережной между Цепным мостом и шлюзом – дойдя до реки, Павел сразу повернул направо, об’яснив выбор направления туманным: «Думаю, сюда». Щтольц только хмыкнул и покорно поплелся за ним.

Так или иначе, Павел оказался совершенно прав – тонкий невысокий юноша шествовал им навстречу упругим шагом, рассеянно оглядывая темную в желтых огоньках отражающихся фонарей воду Дуная, ветер с реки трепал густые темные волосы, тонкий свитер вряд ли защищал от ночной прохлады, а ворот рубашки был беспечно и вызывающе распахнут. Впрочем, юноша не ежился, шел, расправив неширокие плечи.

Павел и Олдржих остановились, поджидая, пока юноша приблизится, и композитор неуверенно обратился, – Nazdar. Пане Цесто?

Парнишка остановился перед ними, оглядывая их без малейшего удивления или любопытства, хотя вполне доброжелательно – словно собирался вежливо выслушать их, уделив минуту-другую, а затем целеустремленно следовать дальше. Взгляд у него был неожиданно ясный и в то же время какой-то шальной, в пронзительно-светлых глазах затаилась опасная отчаянность, словно у игрока, следящего за шариком рулетки, ожидая, придется ли ему вздохнуть с облегчением и продолжать игру, или же удалиться и пустить себе пулю в висок. Или прыгнуть с моста в Дунай…

– Это я, – медленно и не сразу сообщил он и бросил взгляд вперед – вдоль набережной, словно что-то ждало его там, в темноте.

– Шипек, – неуверенно представился Павел. – Вы, может быть, слышали, я – композитор… Я думал предложить вам…

– Я не хотел бы сейчас об этом, – Цеста прикрыл глаза на пару секунд, словно справляясь с болью, тошнотой или каким-либо еще неприятным ощущением, сглотнул и вдруг улыбнулся спокойной, словно бы извиняющейся улыбкой. – Простите. Но сейчас в этом уже нет смысла.

– Вы чем-то заняты? Куда-то спешите? – внезапно обретя уверенность, Павел окинул его настороженным взглядом.

Цеста с резким смешком мотнул головой. – Нет. Абсолютно, – снова скользнул ищущим взглядом по темной воде внизу и прислонился к каменному парапету. Голос у него был высокий и мягкий, но сейчас его отличала легкая хрипловатость – впрочем, в этом мог быть виновAт холодный ночной ветер.

Штольц тоскливо вздохнул и пошарил по карманам в поисках сигарет, коих, увы, не оказалось.

Сильный порыв ветра рванул воротник цестиной рубашки, ударив в худое тело, защищенное только тонким свитером, продувавшимся насквозь, и юноша заметно вздрогнул. Павел поднял воротник пиджака.

– Здесь холодно, – сообщил он. – Может быть, зайдем все вместе… Тут неподалеку была отличная госпудка…

– Почему бы нет? – Молодой человек пожал плечами. – Хотя я пью уже… не знаю, не первый день, а толку… – Он сунул руку в карман брюк и не без труда вытянул оттуда плоскую бутылку с остатками светло-желтой жидкости. Бутылка была открыта, пробка отсутствовала, но часть содержимого еще плескалась внутри, источая убойный запах.

– Говорили, что это приличный виски, – задумчиво поделился Цеста, с большим сомнением глядя на фляжку.

– Кто только это сказал? – сердито вопросил Павел, вырвал фляжку у него из руки и швырнул в реку, она только и успела блеснуть, отражая электрический свет, а плеска не было слышно в постоянном колебании волн. Цеста со слабым удивлением осмотрел промокшие насквозь брюки и низ свитера, машинально вытер мокрую руку о влажную одежду и снова слабо улыбнулся.

– Идем с нами? – предложил Павел.

Цеста кивнул, но тут же предупредил, нахмурившись, – Только – ни слова об этом!

– О чем? – переспросил Павел.

– На концерте. Вчера… Или это было позавчера? – Он перевел взгляд – все-таки поразительно ясный – с Шипка на Штольца. Ничто в его абсолютно внятной речи и четких движениях не выдавало его состояния. – Вы там не были?

– Нет, – заверил его Олдржих.

– Ну, и hála istennek! – почему-то по-венгерски вздохнул Цеста и решительно шагнул на проезжую часть, полностью игнорируя едущие автомобили, коих, к счастью, было уже немного.

Штольц тихо выругался и снова машинально ощупал карманы в поисках несуществующей сигареты.

* * *

Какая-то ненормальная пташка затренькала в саду в предвкушении рассвета, хотя было еще совсем темно. Штольц, из неосознанного стремления к порядку, отнес на кухню пятую обнаруженную в гостиной-студии пустую бутылку – она уютно прикорнула в мягком кресле, и, вполне возможно, сидела здесь уже не первый день. Штольцу казалось, что они все-таки выпили не так много, дома, по крайней мере. Они ведь еще музицировали, хотя одно другому, конечно, не мешает…

Он вошел в соседнюю комнату – Павел сидел, скрестив длинные ноги и откинувшись в кресле, и задумчиво созерцал юношу, вытянувшегося на кушетке.

Цеста был бледен, круги под глазами сливались с тенью от длинных и густых ресниц, застывшее в сонной неподвижности лицо напоминало точностью линий мраморную статую, только губы, будто прорисованные твердой рукой, слегка кривились, то ли в начинающейся улыбке, то ли в какой-то гримасе.

– Чертовски красив, а? – поделился впечатлениями Павел и глубоко, мечтательно вздохнул.

– Ну, я понял! – раздраженно заметил Штольц. – Понял, в чем была твоя истинная цель. И ты своего добился: этот безумно красивый ребенок спит у тебя на кушетке. Кстати сказать, на моей всегдашней кушетке!

– Ты ревнуешь, – улыбнулся Павел. – И ты глубоко не прав.

– Ты посмотри, это же совершенное дитя! Если что – это будет отягчающим обстоятельством.

– Чтобы пьянствовать, он достаточно взрослый, значит, он достаточно взрослый и для всего остального, – отрезал Павел. – Но уверяю тебя – он здесь вовсе не потому, что он мне нравится…

– Но он тебе нравится!

– Не шипи – разбудишь. Мы не знаем, чем могла закончиться для этого парня вчерашняя ночь. Ты согласен?

– Его можно понять, если вспомнить его подругу, – фыркнул Штольц.

– Как, по-твоему, у него нет жара? – озабоченно спросил Павел, протягивая в сторону гостя руку, словно хотел потрогать его лоб, но остановился, не довершив движения. – Он был такой горячий…

– По-моему, он выглядит совершенно нормально, – буркнул Штольц.

Юноша пошевелился, поднес к лицу руку и внезапно открыл глаза. Павел и Олдржих вздрогнули: взгляд широко расставленных светло-серых со стальным оттенком глаз и сейчас был неожиданно ясным и до неприятного пронзительным. Цеста приподнялся на локтях и удивленно осмотрелся, сдвинув точеные брови.

– С добрым утром! – приветствовал его Павел и пояснил, видя недоумевающий взгляд. – Мы познакомились ночью. Ты… вы не помните?

Цеста странно улыбнулся, на мгновенье устремив взгляд куда-то в пространство, потом посмотрел на них обоих по очереди. – Если честно – не помню. Я вообще никогда раньше не пил…

– Хорошее начало! – буркнул Штольц.

– Не ворчи. Принес бы лучше кофе нашему гостю, – распорядился Павел.

– Я? – возмутился Штольц.

– Не обращайте внимания, – очаровательно улыбнулся Павел Цесте. – Он просто очень любит эту кушетку!

Цеста быстро, одним плавным движением выпрямился и спустил ноги с кушетки. Павел наклонился, пододвинул ему стоявшие сбоку туфли и, перехватив несколько растерянный взгляд, счел нужным пояснить, – Опасаться вам совершенно нечего. Я – Павел, это – Олдржих, мой… друг.

– Йиржи Цеста, – представился певец, поднимаясь на ноги, но тут же сел обратно, побледнев еще больше. – Прошу прощения…

– Туда, – с усмешкой Штольц махнул рукой в сторону ванной.

* * *

Когда Цеста вошел в гостиную, приобретя несколько более теплый цвет лица, на столе уже ждала дымящаяся чашка кофе. Штольца не было, Павел стоял возле открытого рояля, дымя сигаретой. Цеста взял чашку, с интересом огляделся, смутно узнавая некоторые предметы обстановки, примеченные ночью. Подошел к Павлу, поморщился.

– Простите, не могли бы вы… – Он указал глазами на сигарету, и Павел торопливо загасил ее. Поблагодарив его, Цеста рассеянно пролистал пачку нот на столе, подержал в руке и отложил пластинку со своим портретом на футляре, криво усмехнувшись.

– Павел Шипек, – вспомнил он. – Да. Я знаю вас. Вы хорошо пишете.

– Я подумал, что мы могли бы…

– Боюсь, с этим все, – печально сообщил Цеста. – Я больше не буду выступать.

– Но как же?.. – Павел обернулся, услышав, что Штольц окликнул его, стоя в дверном проеме. Извинившись, Павел вышел из комнаты.

– Ты хотя бы по дружбе со мной не мог бы вести себя прилично? – прошипел он, закрывая за собой застекленные двери.

– Я хочу, чтобы ты посмотрел, – Штольц держал в руках номер «Новин главнего мнеста».

– Вчерашняя?

– Стащил у пани Вертеровой. Сюда смотри.

Павел бросил взгляд сквозь стекло двери в комнату. Цеста поставил свою чашку на рояль и что-то лениво наигрывал в ожидании.

Павел развернул газету и изумленно уставился на фотографию на первой странице. На ней была запечатлена сцена, за которой виднелись смутными светлыми пятнами головы зрителей в зале, в середине фотографии одиноко и глупо торчал микрофон на высокой подставке, а возле него был распростерт на полу мужчина в черном фраке, одна нога вытянута, другая, согнутая под неудобным углом, упиралась в подставку микрофона, черты запрокинутого лица было трудно различить, но чуть выше размещалась фотография поменьше – плохо пропечатанный крупный план с конверта пластинки. Павел стал просматривать статью.

– Позавчера был концерт. Бургомистр присутствовал с какими-то гостями, – не выдержал Штольц. – А твой ненаглядный потерял сознание посреди действа и оказался не в состоянии продолжать.

– Черт знает, что это все значит, – пробормотал Павел. Из-за двери лилась мелодия, на которую они не обращали внимания.

– Что пить надо меньше, вот что! – об’явил Штольц.

– Нет, он же сам сказал… Тут что-то не клеится. Но, в любом случае, кажется, мы опоздали… – начал Павел, когда из комнаты донесся внезапный выворачивающий душу пассаж, и композитор от неожиданности выронил газету, а Штольц даже пошатнулся. Оба ошарашенно переглянулись.

– Это она! – произнес Штольц.

– Там же нет нот! – Павел быстро распахнул двери и вошел в гостиную.

Цеста сразу же перестал играть и сидел у рояля, выжидательно глядя на него. Нот на рояле действительно не было.

– Что вы играете? – сурово спросил Павел.

Цеста пожал плечами и улыбнулся. – Вдруг нашло. Сам не знаю, откуда это взялось.

– Это моя песня! – ревнивым тоном заметил Павел.

– Слушай, никакой мистики тут нет, – Штольц коснулся его плеча. – Ты играл ее ночью, и твой гость запомнил.

– Я не помню, чтобы играл ее! – возразил Павел.

– Точно играл… Кажется…

– Это возможно? – спросил Павел. – Вы сумели сыграть Umsonst по памяти?

– Тоже еще, Моцарт нашелся, – хмыкнул Штольц.

– Вероятно, да, – ответил Цеста. – Во всяком случае, если бы я услышал эту мелодию раньше, такое я бы не забыл! В ней есть что-то жуткое, вам не кажется? И в то же время она неправдоподобно хороша! 

Павел зябко передернул плечами и ухмыльнулся, поймав вопросительный взгляд гостя. – Надо же! Мне еще никогда не приходилось слышать ее со стороны, тем более – вот так, вдруг!

– Прошу вас, – Цеста поднялся с рояльного табурета и переставил на стол свой кофе.

– Посмотрите сюда! – Шипек быстро переворошил бумаги на столе, хлопнул себя ладонью по лбу, подбежал к бюро, задвинутому в угол комнаты, и вынул из ящика пару листов бумаги.

– Слова тоже вы написали? – Цеста с интересом проглядел текст, приподняв и округлив прямые полоски бровей. – Ух ты! Сильно.

Не говоря больше ни слова, Цеста прочистил горло и со значением взглянул на Павла. Сразу поняв, тот сел за рояль, а Штольц тихонько притулился в углу на стуле, переложив с него на какой-то ящик шляпу Павла, и приготовился созерцать и внимать, невольно увлеченный происходящим.

Он уже знал, что сейчас будет, и все-таки его опять захватило врасплох: Павел еще ни разу не исполнял свой шедевр с такой отдачей, а когда легкий, высокий тенор зазвенел с чистотой и мощью церковного колокола тревожным, пугающим набатом, мир мгновенно рухнул куда-то вниз, в бесконечную бездну, в безбрежном сумраке потерянной души.

Штольцу хотелось крикнуть, – Пеrестаньте! Но он не рискнул. Он никогда не решился бы это сделать, но безжалостная песня оборвалась сама, прерванная отдаленным глухим стуком и визгливым криком, и Олдржих отнял от лица судорожно прижатые ладони.

– Это невозможно! – простонал Павел и бросился в прихожую. Цеста, удивленно оглядевшись, положил текст на рояль и последовал за ним. Штольц тоже встал со стула, обнаружив вдруг, что нетвердо стоит на ногах, это ощущение, впрочем, тотчас же прошло.

– Вот дьявольская тема! – пробормотал он.

Едва Павел открыл дверь, в квартиру ворвался гул визгливых и возмущенных голосов. Прямо за дверью стояла совершенно пунцовая – от нее только что пар не шел – пани Вертерова, за ней толпилось чуть ли не с десяток полуодетых соседей. Некоторые лица показались Штольцу смутно знакомыми, вероятно, он встречал их на лестнице.

–…полицию! – закончил кто-то фразу, и на мгновенье воцарилась тишина. Павел скорчил красноречивую гримасу.

– Пане Шипку, вы уж… – пробормотала с упреком пани Вертерова, и, словно это послужило сигналом, остальные снова зашумели.

– Вы знаете вообще-то, что сейчас пол шестого утра?!

– Ну, так… самое время вставать… – нашелся Павел.

– После того, как мы всю ночь глаз сомкнуть не могли?!

– Сколько можно это терпеть?!

– Давно уже надо сообщить, куда следует…

– Хоть бы девок к себе водили, тьфу! – сплюнул краснолицый мужчина в майке и потрепанных полосатых штанах. – А то занимаются черт знает чем…

– Вот уж это не ваше дело! – не выдержал Штольц.

– Было бы не наше дело, – вступила тощая женщина в домашнем халате, – если бы вы не устраивали кошачьих концертов в пять утра!

– Что, простите? – темные глаза Павла округлились от потрясения.

– Повезло с соседями, ей-богу, – добавила женщина.

– Между прочим, раньше весь этот дом принадлежал моей семье, – возмутился Павел, – и если мы согласились…

– Вот именно! Будет теперь всякая дворянская шваль нам жизнь портить! Извращенцы! – заявил кто-то из заднего ряда, но Павел на это просто захлопнул дверь.

– Вовремя, а то бы сейчас началось взятие Бастилии, – заметил Штольц, переглянулся с Цестой, и оба внезапно рассмеялись.

– Т-твари! – прошептал Павел и пнул ни в чем не повинную дверь, из-за которой все еще доносились отдельные вскрики.

– Кошачий концерт! – вспомнил Цеста и снова рассмеялся, звонким мальчишеским хохотком.

– Нет, я их убью! – взвыл Павел и бросился к шкафу в коридоре. Штольц еле успел вцепиться в его руку – он знал, что Шипек держит там карабин.

– Нет, я их перестреляю, как…

– Перестань! – произнес Цеста спокойным тоном, но его звучный голос пронесся по длинному коридору с силой громового раската, и Павел остановился.

– Простите, пане Цесто.

– Можно и на «ты», – Цеста обнаружил, что стоит на мятой газете, так и лежавшей на полу, наклонился, чтобы поднять ее, но замер, разглядев фотографию на первой странице, и резко выпрямился.

– А знаете что? – об’явил он. – Пойдемте ко мне.

Павел и Олдржих неуверенно переглянулись.

– Там нам никто не помешает, – заверил их Цеста.

– М-ммм… ты уверен? – выдавил Павел. – Мне кажется, твоя… твоя подруга… – Штольц хихикнул, – вряд ли будет в восторге…

– Моя – кто? – не понял Цеста. – А! Вы заходили… Нет-нет, ребята, все будет отлично, уверяю вас!

– Ну что ж, – Павел подошел к входной двери и прислушался. За дверью было тихо, но композитор покачал головой, – Ничего, если по пожарной лестнице?

* * *

В трамвае было порядочно народу. Люди ехали на работу, и большинство с несколько иррациональным неодобрением косилось на троих молодых людей вполне приличного вида: видимо, чувствовали, что они едут по каким-то совсем другим делам, вероятнее всего, домой – отсыпаться. Только две молодые женщины не сводили с Цесты доброжелательного взгляда – может быть, узнали по фотографии с афиш, а может быть, потому что даже сейчас, бледный и толком невыспавшийся, он был как-то романтично интересен.

Цеста не замечал их взглядов, как и не менее внимательных глаз Павла, словно бы стремившихся поглотить каждую деталь его облика – четкий профиль, взгляд устремлен в окно, брови сдвинуты, отчего на чистом юношеском лбу образовались мелкие морщинки, руки свободно лежат на коленях.

Цеста отвернулся от окна, перехватил взгляд композитора и улыбнулся, поднимаясь с места, – Нам выходить.

Павел с Олдржихом удивленно переглянулись – они заехали в новый район города, до квартиры Цесты отсюда было довольно далеко.

На рассвете поднялся холодный ветер, улицы превратились в сквозные тоннели, продувавшиеся из конца в конец. Выйдя из трамвая, юноша нахохлился и стиснул одной рукой воротник рубашки у горла. Павла так и подмывало накинуть на Цесту свой плащ, но он не решился. Пройдя метров тридцать, они свернули на другую улицу.

– Мы не к вашей… – неуверенно начал Павел, а Штольц насмешливо подсказал, – Подруге? Жене?

– Нет, мы идем ко мне! – весело об’явил Цеста, спустился на несколько ступенек к подвальному входу в ничем не примечательное здание, поискал в карманах, достал ключ, отпер дверь и картинно поклонился, – Прошу в мой дом, панове.

Они оказались в небольшой студии звукозаписи.

– Ребята проснутся позже, час или два мы здесь одни, – сообщил Цеста. – А Гертруда… Она славная, просто… мы немного повздорили, – Он распахнул дверь в тесную комнатушку, предназначенную для хранения инструментов – она была забита до отказа, однако там нашлось место для узенькой кушетки, на мятом покрывале отдыхала гитара.

– Я часто провожу тут ночи, когда заработаюсь, – об’яснил Цеста, взял в руки гитару и нежно погладил изогнутый корпус. – Вот моя единственная подруга и жена! – Он сел на кушетку, принялся любовно перебирать струны. – Хорошо, что я тебя там не оставил, – поделился он с гитарой, поднял глаза на гостей и снова улыбнулся. – Здесь есть все, что мне нужно. А туда я больше не вернусь.

– А квартира? – напомнил Штольц, он единственный из присутствующих имел представление о практичности.

– Да ну ее к черту, пусть там живет, – беспечно отмахнулся Цеста, внимательно посмотрел Павлу в глаза тем самым своим удивительным стальным взглядом. – Ну что, за работу?

– Ч-черт! – Штольц взглянул на часы. – Вы меня извините, панове, у меня тоже есть работа, хотя и отнюдь не созидательная…

Оба рассеянно посмотрели в его сторону, словно уже не совсем отдавали себе отчет в его присутствии, кивнули и перебрались к роялю. Именно поэтому Олдржих и хотел уйти – ему здесь нечего было делать, только сидеть в уголке, да наблюдать, оставаясь третьим лишним. На самом деле, на работу он мог пока еще не торопиться, наверно, следовало бы зайти куда-нибудь позавтракать… Вот именно, позавтракать! Штольц решительно направился к выходу, а вслед ему уже звучали первые такты, обманчиво манящие, ласковые, обволакивающие, а все нутро уже скручивалось в напряженный узел, в предчувствии удара, который последует дальше. Но удара не было – этот пассаж перенесли на более позднюю часть песни, пока зазвучал только чарующий молодой голос… Штольц быстро вышел из студии и закрыл за собой звуконепроницаемую дверь, словно мгновенно уничтожив сверх’естественный мир, что за ней остался. На улице его окружила странная пустота – или тишина. Вокруг было полно обычных утренних звуков – чьи-то шаги, дробный перестук женских каблучков, шум моторов за углом и визг тормозов, где-то в стороне – стеклянный звон молочника… Но этот мир был глух, потому что в нем не было музыки.

Штольц помотал головой, снова взглянул на часы и повернул в сторону центра.

3

А дальше, Targhis, дальше?!
Это ж просто невероятно! :hey:

И ещё сразу вопросы: "Сумеречная мелодия" и "Мрачное воскресенье" - как я понимаю, вещи разные. Но тем не менее, насколько они похожи?

И заодно - можно ли какую-нибудь ссылку на "Мрачное воскресенье"? К стыду своему, никогда не слышала об этой вещи, а теперь вот просто умираю от любопытства.

4

А дальше, Targhis, дальше?!
Это ж просто невероятно! :hey:

И ещё сразу вопросы: "Сумеречная мелодия" и "Мрачное воскресенье" - как я понимаю, вещи разные. Но тем не менее, насколько они похожи?

И заодно - можно ли какую-нибудь ссылку на "Мрачное воскресенье"? К стыду своему, никогда не слышала об этой вещи, а теперь вот просто умираю от любопытства.

Будет и дальше, но не все сразу, текст большой.  :D

Umsonst не слишком похожа на свой прототип, поскольку, как я и говорила, такого уж сильного впечатления сама по себе "Gloomy Sunday" на меня не произвела.

Мелодия тут, а вообще, на ютьюб до черта разных версий. Существует и немецко-венгерский фильм на эту тему.

А та запись, которая убила мой плейер, вот  :D

Отредактировано Targhis (2010-08-08 18:39:25)

5

Раз интерес есть - Мышь_полевая, спасибо! :give: - выкладываю следующую главу:

Глава вторая

…Может ли быть, что завораживающий шлягер, принесший
огромный успех молодому исполнителю Йиржи Цесте,
пагубным образом воздействует на неокрепшие души?..

«Новины главнего мнеста» от 15 мая 1952 года

– Хорош ведь, что скажешь? – радостно повернулся Павел к Штольцу, не переставая аплодировать, свет прожекторов выхватил из мрака зала половину его лица, теплого золотисто-смуглого цвета, остальное тонуло в тени, и только в огромных черных провалах на месте глаз лихорадочно поблескивало.

– А разве я возражал когда-нибудь? – ответствовал Штольц. – Действительно хорош. Ты дал ему и песню про плетеную бутыль?

– Текст изменили, стало лучше. Нет, ты только посмотри!

Цеста изящно раскланивался, приложив руку к сердцу, сцена у его ног утопала в брошенных из зала розах. Певец дернулся вниз, видимо, собираясь собрать их, но передумал, только, грациозно присев на одно колено, поднял багровую розу, отломил цветок от стебля и вставил в петлицу черного фрака. Выпрямился и замер, молча оглядывая зал, переводя дыхание и дожидаясь тишины. Аплодисменты постепенно стихли, и зал погрузился в абсолютное безмолвие, нарушаемое разве что редким покашливанием. Штольц исподтишка огляделся – в погруженном в темноту зале только и сияли десятки и сотни пар глаз, отражавших свет, заливающий сцену, влажных и блестящих, устремленных на одну узкую черную фигуру с белым пятном лица, почти сливающимся с рубашкой. Галстук на Цесте был белый, и издали действительно казалось, что светлый контур лица мягким сужением плавно переходит в белый треугольник, окруженный сплошным мраком, только над сердцем отверстой раной багровела бархатистая роза. Цеста сделал шаг, не отрывая стопу от пола, чтобы не наступить на цветы.

– Смысл краткой жизни розы в том, чтобы дарить миру красоту, – прозвучал его усиленный микрофоном голос в устоявшейся тишине, так мощно, что многие в зале вздрогнули. – Мне иногда кажется, что в этом – смысл жизни вообще…

– Наверно, сейчас, – заерзал на сидении Павел, и дама, расположившаяся в следующем ряду, шикнула на него.

Штольц усмехнулся и покосился налево, где сидели рядом две девушки с модными высокими прическами и смотрели на сцену очень одинаково – подавшись вперед, широко распахнув густо накрашенные глаза и приоткрыв пурпурные губы.

Послышались первые такты знакомой музыки, Павел, не в силах сдержать эмоции, коротко стиснул колено Штольца.

– Прекрати! Ты пялишься на него, как они! – прошипел Олдржих, кивнув в сторону соседок, но Павел только отмахнулся, и, еще больше уподобившись сидящим рядом девушкам, вытянулся вперед, стараясь разглядеть лицо певца.

Глаза Цесты были закрыты, пот катился по бледной коже крупными каплями, зал для него перестал существовать, как не существовали розы, мягко подававшиеся при движении стопы, микрофон, изливавшие безжалостный жар осветительные приборы. Единственной реальностью была песня.

Но потом она вдруг закончилась. Резко, неожиданно, безо всякого логического завершения, аккомпанемент и голос исчезли в один миг, оставив за собой пронизывающую пустоту и странный холодок по спине.

Цеста сам был потрясен ощущением этой пустоты – словно он пошатнулся на краю отверстой бездны, содрогнулось худое тело в плотных слоях одежды, казавшейся тяжелее рыцарского доспеха, он широко раскрыл стального цвета глаза, удивленно оглядывая лица в первом ряду, оказавшиеся на периферии освещенного пространства.

Павел шумно вздохнул, провел тряской рукой по лбу и тихо рассмеялся.

– Это Грдличка придумал – ну тот, продуцент-директор из государственной фирмы грамзаписи. Prima! Берет за душу, да?

Штольц поежился. – Не то слово… – и оба повернулись назад, услышав шелест и внезапно взметнувшийся озабоченный гомон – женщина за их спинами потеряла сознание.

* * *

– Вот это успех! – Грдличка щедро плеснул шампанского в бокал Павла. Цеста выставил перед собой ладонь, отказываясь, сдвинув четко прорисованные брови – у него побаливала голова.

– Там, кажется, даже не обморок, а целый сердечный приступ!

– Prima! – мрачно пробормотал Цеста.

– Я такого и не припомню на концертах, – Грдличка тихо, квохчуще рассмеялся. В его облике вообще было порядочно птичьего – тонкие черты лица, острый, горбатый нос, быстрые порывистые движения. Руки его обтягивали перчатки тончайшей кожи, чуть темнее естественного телесного цвета, заправленные внутрь белых манжет с маленькими золотыми запонками – никто никогда не видел его без перчаток. – Уж твоей вины тут нет! Что ты смурной такой?

Цеста покачал головой с быстрой равнодушной улыбкой, глядя куда-то вниз, на пузырящуюся золотистую жидкость в бокале Грдлички. Цесту смутно тревожило воспоминание о девушке в первом ряду – бледное лицо, огромные глаза, совершенно сухие, в отличие от глаз всех прочих. Такие же сухие губы, беззвучно артикулировавшие – спасибо! Собственно, ничего необычного в этом не было, да могло и померещиться – у Цесты было не такое уж хорошее зрение, чтобы разглядеть, на самом деле, все эти подробности, но все-таки оставалось смутное чувство дискомфорта. Спасибо – за что?

Поймав внимательный взгляд Павла, Цеста снова устало улыбнулся, но теперь уже – искренне и тепло.

– А вы отлично сработались, парни, – заметил Грдличка. – Решили насчет совместной пластинки?

– Мы говорили об этом, – ответил Павел. – Нужно еще работать.

Кто-то подошел, извинился, что вмешивается в разговор, принялся поздравлять. Грдличка рассыпался в любезностях.

– Вот что, парни, – Когда непрошенный собеседник отошел, Грдличка быстро осмотрелся и потянул их из широкой галереи, обвивавшей концертный зал, в узкий боковой коридорчик. Прикрыв за собой дверь, он закончил фразу, – Вы должны заключить контракт с нами. Собственно, другого пути и нет.

– Мои пластинки выпускала до сих пор студия Рассвет. Она небольшая, но… – начал Цеста, но Грдличка снова воровато оглянулся, как будто кто-то мог материализоваться в тупиковом коридоре за закрытой дверью, по-птичьи мигнул и сообщил, – Я об этом не должен, рано еще, но… учтите, грядет крупная национализация подобных организаций. Через полгода, не больше, я полагаю, на рынке грамзаписи останемся только мы. Для вас обоих было бы выгоднее всего обратиться к нам первыми.

Певец и композитор переглянулись.

– Мне не нравится тенденция, – пробормотал Цеста, и Грдличка снова быстро огляделся. – Но, собственно, у нас нет никаких причин… – Цеста вопросительно посмотрел на Павла, тот пожал плечами. – С ними – так с ними.

– Тогда вот что, парни… Вас желает видеть пан Вальденфрост. Ну, так – побеседовать, – Грдличка развел руками в перчатках. – Без этого я теперь связан.

– Это еще зачем? – холодно спросил Цеста.

– Интендант по культуре? Отделение министерства внутренних дел, которое заведует вопросами искусства? Это цензура, что ли? – заинтересовался Павел. – Он что, со всеми общается, чьи пластинки вы собираетесь выпускать?

– Далеко не со всеми, – с нажимом произнес Грдличка. – Это твой успех, Цесто, его заинтересовал. Его, знаешь ли, интересует, что происходит в головах честных тружеников, из-за чего люди льют слезы или бросаются в Дунай.

– В какой еще Дунай? – нахмурился Цеста.

Szomorú vasárnap, – усмехнулся Грдличка. – Это я так… шучу. Короче говоря, без его согласия, я не могу ничего – мы у него полностью под контролем. Он предложил, чтобы вы оба приехали к нему на виллу.

– Если иначе никак… – вздохнул Цеста.

На улице по ним сразу ударил ветер, растрепал волосы, задергал полы фраков. Цеста поежился, искательно оглядываясь.

– Ищешь кого-то? – поинтересовался Павел, но Цеста покачал головой. На небольшой площади было совершенно пусто – видимо, пронизывающий ветер с реки сдул даже самых упорных охотников за автографами. Цесту их отсутствие отнюдь не расстроило, но ему смутно хотелось, чтобы где-то здесь стояла одна-единственная зрительница. Та самая девушка из первого ряда. Ему было бы как-то спокойнее, если бы он увидел ее еще раз. Впрочем, едва ли он сумел бы ее узнать, он даже не был уверен, что все это ему не показалось.   

– Тебя продует, нельзя же так одеваться! – заметил Павел, доставая из кармана плоскую фляжку и делая глоток. Он уже знал, что предлагать выпивку Цесте бесполезно. Кто бы мог подумать после их первой встречи?

– Ты одет точно так же, как и я, – заметил Цеста.

– Я пью, и тем согреваюсь, – гордо ответил Павел.

Цеста направился через дорогу к набережной Дуная, встал у парапета, глубоко вдыхая речной воздух.

– Почему ты не поешь в опере? – вдруг спросил Павел.

– Консерваториев не кончал, – напряженно-ровным голосом ответил Цеста. – После войны не до того было.

– Но ты ведь учился петь. Твоя техника…

– У меня был частный учитель… – конец фразы повис в воздухе, а Павел вдруг обратил внимание, как в свете фонаря натянулась кожа на худых руках Цесты на парапете, блеснула желтоватой белизной полированной кости.

– Похоже, придется ехать к этому Вальденфросту, – попробовал Павел сменить тему.

Цеста скривился.

– Почему ты этого так не хочешь? У тебя с ним… с ними что-то..?

– Думаешь, я бы тебе сказал? – усмехнулся половиной рта Цеста. – Нет, просто я этого вообще не понимаю. Одно дело – искусство, другое – политика. Почему мы должны перед кем-то отчитываться? Достаточно тяжело было при оккупации, а теперь… Сменились только имена, даже национальность… Вальденфрост. Он, кажется, родом из Вестфалии и даже не скрывает этого.

– Я думаю податься на Холм, к Максу, – об’явил Павел. – И отметить твой успех. А ты как?

– Почему мой? Он и твой, в такой же мере, – возразил Цеста.

– Люди запоминают тех, кого знают в лицо, – с философической покорностью судьбе сообщил Павел.

– Твои песни будут петь и другие исполнители, когда меня уже не станет, – ответил Цеста, с напряженным вниманием глядя на текущие внизу воды.

Павел ухмыльнулся и провел рукой по цестиному плечу.

– Ладно, поехали, – Цеста оторвался от парапета.

– Ты со мной? Или ты… Ты здоров, вообще? Выглядишь как-то…

– Просто устал. Я тебя подвезу. И когда ты своим транспортом обзаведешься? Неприлично же…

– Когда машины упразднят и вернут лошадей, – с достоинством ответил Шипек. – Меня в детстве учили ездить верхом. Водить машину меня не учили!

*  *  *

– Были свидетели… Да, это произошло сразу после концерта! – В студии стоял возбужденный гул, когда вошел Цеста и удивленно оглядел встревоженные лица вокруг.

– В чем дело? – спросил Цеста, снимая легкую курточку и вешая в шкаф.

– Самоубийство, – нехотя ответил высокий рыжеволосый звукооператор. Цеста резко остановился, и звукооператор вздрогнул, ощутив на себе его тяжелый взгляд.

– Как? – очень тихо спросил Цеста, почти одними губами.

– Шел с концерта, говорят, напевал эту самую Umsonst, а потом вдруг громко сказал: Да и сиганул в Дунай с моста, – Звукооператор передернул плечами. – Его пытались вытащить, но он знал, чего хочет…

– Чертовщина какая-то, – заметил один из гитаристов.

Он? – чуть громче переспросил Цеста, направляясь к комнатушке с инструментами.

– Мужчина не первой молодости. Конторщик какой-то.

– А! – Цеста взял свою гитару, сел на стул, принялся рассеянно перебирать струны.

– А я и говорю, чушь все это! – об’явил звукооператор. – Совпадение. Ну, мало ли с чего этот мужик решил с жизнью счеты свести?

– А где это произошло? – вдруг спросил Цеста, вспомнив, как они с Павлом стояли вчера над рекой.

Несколько человек посмотрели на него с недоумением.

– Если известно, что он шел из театра, значит, это было рядом?

– Да нет, это полиция установила, что он там был, – ответил звукооператор. – Ну, и по времени сопоставили.

Цеста издал серию быстрых, нервных аккордов.

– У меня ведь было такое чувство… – начал кто-то, но звонкий голос Цесты тут же прервал его:

– Хватит панику поднимать! Это случайное совпадение. Кто-то вешается или пускает пулю в лоб под Марлен Дитрих, а кто-то – под Петю и волка, дело вкуса. И вообще, уже скоро полдень. За работу!

*  *  *

Цеста щурился сбоку на карту, которую Павел расстелил поверх спинки передних сидений открытого цестиного автомобиля, чтобы Йиржи и Яне было видно.

Яна, новая девушка Цесты, решительная и красивая шатенка, с немного чересчур тяжеловесной нижней частью лица, сидела за рулем.

– Я думаю, нужно вот здесь повернуть налево, так будет гораздо быстрее, – предложил Павел.

– А реку вплавь форсировать? – поинтересовалась Яна. – Ближайший мост аж вон где! Нам до этой виллы еще целый час пилить придется.

– Если кругосветное путешествие делать – то конечно! – парировал Павел.

– А иначе никак. Я же говорила, надо было раньше повернуть!

Цеста кротко вздохнул и выбрался из машины. На шоссе было совершенно пусто, перегретый солнцем асфальт даже выглядел горячим на ощупь, за полосой высоких кустов и тонких деревьев, посаженных по бокам дороги, расстилались поросшие отдельными рощицами холмы. Единственным признаком цивилизации, кроме самого шоссе, были желтые стены старого особняка в отдалении, почти скрытые стройными липами. Остановившимся взглядом Цеста смотрел на видимый кусок стены, gлубоко вдыхая запахи майских цветов.

– Пешком проще дойти! – буркнул композитор, вылезая следом за Цестой из машины.

– Через речку только вплавь! – бросила Яна ему вслед.

– И чего этот культуринтендант в такой глуши поселился? – спросил Павел, вальяжно прислоняясь к боку автомобиля и засовывая руки в карманы, по примеру Цесты.

– Здесь тихо, – пояснил Цеста, как будто Павел ждал ответа. – И воздух хороший. Так считается.

– Я чувствую, – Павел недовольно покосился на девушку – чтобы не тратить время попусту, она достала косметичку и теперь увлеченно прихорашивалась, – А это, случаем, не его дом? – с надеждой спросил Павел.

Цеста усмехнулся. – Нет, это не его дом.

– Ты точно знаешь? Может, все-таки про…

– Я точно знаю! – тихо, но очень твердо оборвал его Цеста. Голос он редко повышал – берег, однако, ему и не нужно было повышать голос, чтобы заставить окружающих замолчать, ощущалась в самих его интонациях какая-то неодолимая властность.

Цеста прошелся по горячему асфальту, сорвал на обочине пыльную травинку, повертел в руках и выбросил, потом взглянул Павлу в глаза.

– Собственно, мы действительно можем дойти пешком. Я догадываюсь, где находится та вилла. И где можно переправиться через реку.

– Отлично придумал! А я вас тут жди, на солнцепеке? – возмутилась Яна.

– Поезжай вперед, через несколько минут доедешь до города, чем-нибудь займешься. Вечером мы тебя там найдем.

Яна, нахмурившись, сверилась с картой.

– Что ты назвал городом? Это? Деревня какая-нибудь, что я там делать буду?

– В музей зайдешь, это старинный город. Не сердись… – Цеста наклонился к ней, перегнувшись через дверцу машины, и Павел предпочел отойти в сторону, прикидывая, как лучше будет подниматься на холм.

* * *

Идя по узкой тропинке вслед за Цестой, Павел задумчиво скользил взглядом по сапогам с голенищами до середины икры и бриджам, облегавшим  стройные ноги певца, и тут же посматривал на запыленные носки собственных туфель. Ехали ведь с важным визитом… Если Йиржи предполагал пешие скитания, то мог бы и предупредить. Или просто решил, что костюм, словно для конной езды, больше подойдет для посещения загородной виллы? Павел тихо ругнулся, оступившись. Цеста обернулся и, словно впервые увидев его выходной костюм, мягко улыбнулся, будто бы извиняясь.

– Прости. Я просто хотел посмотреть одно место.

– Ты отсюда родом, что ли? Знаешь эти места?

– Я здесь… жил некоторое время, – замявшись, ответил Цеста. Павел кивнул и не стал дальше расспрашивать. Еще не прошло и десяти лет с окончания войны, и у многих вопросы о прошлом вызывали болезненные воспоминания.

Солнце стояло в зените, заливая весенним жаром пустынные невозделанные поля, Павел снял пиджак и нес его на согнутом локте. Цеста расстегнул легкую курточку. Они зашли в светлый и веселый – без подлеска – дубово-березовый лесок, или, скорее, разросшийся без хозяйского пригляда парк.

В какой-то момент, свернув за холм – Павел давно потерял всякое представление о направлении – они увидели обсаженный кустами сетчатый забор, довольно высокий, но без какой-нибудь там колючей проволоки по верху. Сетка у одного из столбов была отодрана и, судя по ее виду, довольно часто отгибалась, протоптанная тропинка выбегала из-под дыры в заборе и сливалась с той, по которой шли двое мужчин. Цеста остановился, глядя на дыру со странной, не лишенной нежности улыбкой.

– Годы идут, а ничего не меняется, – заметил он.

Прикинув расстояние, Павел сообразил, что забор, видимо, окружал территорию при желтом здании, которое они видели с дороги.

– Интернат какой-то, что ли? – поинтересовался он.

– Вроде того.

– А это – твоих рук дело? – Павел кивнул на отогнутую сетку.

– Отчасти, – бросил Цеста и пошел по тропинке дальше.

В конце концов, им неизбежно должна была встретиться река, о которой Павел уже успел забыть. Впрочем, Цеста вывел его как раз на место переправы, которое на карте не было отмечено, и о котором знали, вероятно, только те, кто протоптали здесь совсем уже узкую, почти затерявшуюся в зарослях крапивы стежку. Довольно спокойную и мелкую речушку перегораживала груда больших плит – возможно, останки древнего моста, разрушенного, судя по всему, еще при Франце-Йозефе. Плиты лежали вкривь и вкось, образовывая запруду, похоже, при сильных дождях, вода переливалась через них. Даже сейчас некоторые были влажны и даже на глаз казались угрожающе скользкими.

Павел снова с жалостью посмотрел на свои туфли, прикинул, не закатать ли немного брюки, но Цеста уже отправился форсировать водную преграду. Легко взбежав по мокрой наклонной плите, он остановился, балансируя на ее ребре, повернулся и протянул Павлу руку.

– Давай, поднимайся. Я тебе кое-что покажу.

Павел кротко вздохнул, бросил последний печальный взгляд на обувь и схватился за тонкую почти по-женски руку Цесты. И едва тут же не отпустил – рука оказалась неожиданно горячей. Павел озабоченно взглянул Цесте в лицо – нет ли у него горячки? Глаза певца блестели, но, скорее, от возбуждения. Зато стоял он на скользком и узком ребре плиты прочно, и рука его держала крепко, при всей своей видимой хрупкости. Тем не менее, Павел старался ступать осторожно, подозревая, что если он сорвется в реку, то своим весом утянет Цесту за собой.

Через несколько минут они оказались на твердой земле, и Павел не без сожаления выпустил тонкие и сильные пальцы Цесты.

Тропинка совсем пропала в зарослях дикой малины, но Цеста хорошо знал направление. Начался довольно крутой под'ем, и еще через четверть часа ходу они вскарабкались на вершину холма и оказались среди замшелых, заброшенных много лет назад руин.

– Вот, собственно, это я и имел в виду, – Цеста, не спеша, вступил в кольцо осыпающихся стен, жадно оглядываясь.

– Замок не средневековый, – заметил Павил, внимательно рассматривая едва различимые элементы декора. – Где-нибудь, начало XVII века.

– Говорят, его впервые сожгли, еще не достроив, в Тридцатилетнюю войну, – сообщил Цеста. – Потом в полуразрушенном здании ютился всякий сброд…

– Тебе не кажется, что тут опасно? – Павел озабоченно оглядывал  обнаженные перекрытия над головой, частью – из прогнившего насквозь дерева.

– Наверняка, – беспечно согласился Цеста. – Тут постоянно что-нибудь обваливалось, – и без лишних разговоров двинулся внутрь утратившего всякий вид здания.

Помещение, в котором они остановились, было небольшим по площади, но высоким – возможно, когда это была башня. В полуразрушенный потолок вливались солнечные лучи, было видно, что наверху возвышаются остатки стен следующего этажа, но от них сохранилось не больше половины. Цеста присел на лежавшую на полу опрокинутую тумбу, осматриваясь с видом хозяина, после долгого отсутствия вернувшегося домой. Напротив находились нижние ступени лестницы, но на высоте в полтора метра она заканчивалась пустотой, и только метрами двенадцатью выше виднелся кусок площадки с ажурной решеткой перил.

– Такое не могли устроить в Тридцатилетнюю войну, – раздумчиво заметил Павел.

– Да, это была вполне благоустроенная руина, – согласился Цеста. – Это уже нацисты разбомбили ее вконец. Кажется, тут был штаб местных сил Сопротивления, что ли? Да и мирные жители тут прятались. Мы с парнями здесь часто бывали… Находили какие-то самые обычные вещи… Патроны, разумеется, и всякую дрянь…

– После войны?

– Да. Я жил здесь уже после войны, – снова как-то с запинкой ответил Цеста.

– И никого тут не засыпало? – Павел кивнул на висящие в пустоте хрупкие даже на вид арки из облезлого кирпича.

– Как будто нет. Разумеется, нам не разрешалось здесь лазать. Подойди, – Цеста похлопал по тумбе рядом с собой, и Павел присел рядом, задев коленом бедро Цесты, но тот, чисто автоматически, слегка отодвинулся.

– Посмотри туда, – Цеста протянул тонкую сухую руку, указывая на площадку лестницы над ними. Видишь там что-нибудь светлое?

– Что-то есть. Как будто теннисный мячик, – кивнул Павел и взглянул на певца.

– Значит, он все еще там.

– А ты не видишь? – Павел снова встал на ноги, выпрямившись во весь свой высокий рост, сунув руки в карманы. Белое пятнышко ясно выделялось меж битым кирпичом с края площадки и глубокой тенью, отброшенной стеной. – Почему ты не носишь очки с таким зрением?

– Стоит только начать, и уже от них не избавишься, – отрезал Цеста. – А как я буду выглядеть на сцене?

– А машину водить?

– Я вижу достаточно хорошо, мне хватает, – Цеста тоже встал со своей тумбы, по-прежнему глядя вверх. – У нас было такое… поверье… Как думаешь, ты мог бы достать этот мячик?

– С ума сошел? – Павел окинул взглядом стены башни, в которых, правда, было порядочно выщербленных кирпичей и неровностей, но недостаточно глубоких, а главное – ужасающе ненадежных. К тому же казалось, что сами стены могут обрушиться в любой момент, а в первую очередь – лестничная площадка, висевшая над пустотой, безо всякой опоры, цепляясь  только за стену и держа немалый вес едва различимого в тени мусора. Если бы даже удалось каким-то образом подняться на один уровень с ней, ступить на нее было бы верной смертью. – Изощренный способ самоубийства, – подвел итог Павел и обеспокоенно покосился на Цесту, опасаясь, как бы тому не вздумалось попробовать прямо сейчас.

– Пожалуй, – кивнул Цеста. – Это значило бы – вырвать его прямо из рук смерти. Наверно, именно поэтому у нас считали, что тот, что сумеет достать этот мячик, обретет что-то очень ценное – лишние годы жизни, душевный покой. О большем мы тогда не мечтали.

– Не славу и богатство? – улыбнулся Павел.

– Нет. Сразу после войны для нас были вещи поважнее.

– Кто-нибудь пытался?

– Мы все пытались… начать. Но на какой-то высоте уже не хватает… то ли сил, то ли храбрости, – Цеста помолчал, опустив глаза. – Один продвинулся дальше других и разбился, – быстро закончил он и предложил, не делая паузы, – Ну что, идем дальше?

* * *

– Далеко? – спросил Павел, опасливо поглядывая на хмурившееся небо.

– Километра полтора-два, – ответил Цеста. Оба ускорили шаг, несмотря на усталость.

Цеста быстро шагал вперед, глубоко засунув руки в карманы, глядя прямо перед собой, сдвинув точеные брови, погружен в размышления. Видимо, поэтому Павел первым увидел идущую им навстречу цыганку – босую, в цветастом платье и мониста, на его взгляд, типичнейшую цыганку, какую только можно вообразить. Она шла, не ежась от задувавшего ветра, держась прямо и уверенно, неся в одной руке мешок с каким-то барахлом. Она была, очевидно, не молода, хотя черт их разберет – тридцать ей было, или пятьдесят, по обветренному лицу не скажешь. Но почему-то тянуло от всей этой картины чем-то зловещим: быстро темнеющее небо за спиной женщины, только что покинутые руины… застрявший в остове погибшего здания мяч. Вырвать из рук смерти…

Павел сделал непроизвольное движение в сторону Цесты, словно намереваясь его защитить, загородить – от чего? Но певец взглянул на женщину открыто и приветливо, и цыганка остановилась перед ними, глядя черными, как у птицы, глазами.

– Что ты ищешь здесь, малыш? – хрипловато прокаркала она, показав желтые и острые ведьминские зубы. – Не стоит возвращаться на прежние пути. Это может быть опасно.

– Ты знаешь меня? – улыбнулся ей Цеста, а потом заговорил, видимо, на каком-то цыганском наречии, Павел в этом ничего не понимал, разобрал только, что часть слов была на венгерском.

Цыганка отвечала на том же диалекте, они даже посмеялись над чем-то вместе, и женщина слегка коснулась локтя Цесты в тонком рукаве куртки. А потом стрельнула недобрым глазом в сторону Павла и четко произнесла:

– Смерти искать не надо, малыш, она всегда дышит тебе в затылок, – она странно подчеркнула последнее слово. – Но, играя с ней, ты ведешь ее к другим.

– Я должен остановиться? – серьезно спросил ее Цеста.

Она коротко рассмеялась и снова на мгновенье стиснула его руку сквозь рукав. Горячую, подумал Павел, он теплый, ей нравится к нему прикасаться…

– Да ты сумеешь ли? – фыркнула она и, отпустив цестин локоть, продолжила путь, слегка пыля босыми ступнями по проселочной дороге.

– Старая ворона, – проворчал Павел. – Ты знаком с ней?

– Нет.

– А как же?

– Так видно же. Она из йонешти, мадьярская кэлдэрарка.

– Ты так хорошо в этом разбираешься?

– Не очень. Но о йонешти кое-что знаю.

– Замок твой и эти разговоры… – Павел передернул плечами, обернулся – посмотреть вслед цыганке, но ее уже не было видно, и он поймал себя на мысли, что женщина просто растворилась в воздухе, потому что больше ей вроде деваться было некуда на дороге, ведущей через открытое поле…

– Идем-ка быстрее, – предложил вдруг Цеста.

– А что?

Цеста молча махнул рукой, указывая на первые крупные капли, падавшие на дорогу с растущей интенсивностью, подразумевавшей начало серьезного ливня.

* * *

– Машина осталась ждать вас в городе? – пан Вальденфрост потер большим и указательным пальцами выбритую до синевы тяжелую квадратную челюсть, придававшую ему явное сходство с бульдогом.

– Ничто не предвещало дождя, – беззаботно пожал плечами Цеста и сменил позу в кресле, обивка которого намокла от соприкосновения с его одеждой. Он с интересом осматривался исподтишка, но кабинет владельца виллы был совершенно безлик, обычное деловое помещение, где не нашлось места для каких-либо украшений, безделушек, фотографий, чего-нибудь, что говорило бы о характере хозяина. Так что судить о натуре культуринтенданта, возвышавшегося над гигантским столом напротив него, оставалось только по внешности, как известно, являющейся не самым надежным свидетельством. Мужчина лет сорока четырех-пяти был устрашающе широк в плечах, идеально прямая спина и очень коротко стриженые волосы придавали его облику определенно милитаристский оттенок, но больше всего смущали его глаза – умные и внимательные, очень светлые, непонятного желтоватого оттенка, с удивительно маленьким зрачком, даже сейчас в полутьме кабинета – как будто их обладатель смотрел на яркий свет. Цеста слышал, что иногда в этих жутковатых глазах вспыхивали загадочные золотистые искры, но что они означают для собеседника интенданта, не знал никто. Чтобы выявить определенную последовательность в этом вопросе, требовалось больше информации, а умные люди обычно не стремились общаться с Вальденфростом лишний раз. Несмотря даже на то, что его глуховатый голос звучал обычно тихо и приветливо, и узкие губы часто приоткрывались в великолепной улыбке, от которой на щеках возникали ямочки.

Хозяин виллы покосился в сторону: из гостиной летели звуки фортепьяно, монотонно-мрачную тему то и дело сменяли неожиданные торжественно-траурные пассажи. Цеста невольно улыбнулся половиной рта – их прогулка не прошла даром для восприимчивой артистической натуры, и, едва войдя в дом, промокший насквозь композитор, к всеобщему удивлению, сразу спросил, есть ли здесь фортепьяно.

– Представляется необходимым внимательно следить за тем, что публикуется в нашей стране, были уже некоторые прискорбные случаи, – Вальденфрост говорил со слабым, но все-таки отчетливым немецким акцентом, лицо его выражало искреннюю печаль, было в нем что-то удивительно располагающее. – А вы, надо признать, вызвали наш особый интерес. Вы ведь из рабоче-крестьянской семьи?

Цеста слегка наклонил голову, – Вполне возможно. Я найденыш. Я рос в приюте.

– Но вас приняли в семью…

– Очевидно, да. Я потерял с ними связь во время войны… – Цеста на мгновенье прикрыл глаза, потом взглянул прямо в лицо Валденфросту. – Простите, но я ничего не помню.

Похоже, Цеста впервые встретил человека, который способен был выдержать его взгляд. Неизвестно, сколько могла продолжаться между ними игра «кто кого пересмотрит», но Цеста почувствовал, что раздражать собеседника может оказаться опасным, и опустил глаза на собственные руки, сложенные на все еще мокрых коленях.

– Я понимаю, – кивнул Вальденфрост. – И вы не знаете, что с ними стало?

– Не думаю, что они остались живы, – Цеста помолчал и добавил просто, – Иначе они нашли бы меня.

Прозвучало это настолько беззащитно по-детски, что Вальденфрост даже моргнул от удивления, но тут же сориентировался и снова ободряюще кивнул – с покровительственным, отеческим пониманием.

– Можно не сомневаться, что вас ждет большое будущее. Вы ведь не получили классического образования? Талант из народа. Именно то, что нам нужно. Только, возможно, вам стоило бы подумать над репертуаром. В газетах отмечают, что вы доводите публику до состояния некой неестественной экзальтированности…

– Сцена для того и существует, чтобы люди могли отвлечься от жизненных невзгод, – извиняющимся тоном напомнил Цеста. – Иначе они начнут искать отдушину где-то еще.

– Значит, разговоры о том, что ваш голос обладает какими-то особыми качествами, способными доводить публику до чего-то… буквально воспринимать текст… – Вальденфрост прищурился, в светлых глазах определенно что-то коротко сверкнуло – слухи не обманывали.

– Если вы о том самоубийстве, то это просто совпадение, и мне, право же, очень неприятно. А содержание песни, собственно, не так уж и важно, главное – как ее подать. Впрочем, я ведь не Карузо… – Цеста мило улыбнулся.

– Что ж, хорошо, – Вальденфрост слегка подался назад, опершись на высокую спинку стула, благожелательно глядя на молодого человека. – Вот только ваш композитор, – вспомнил он, когда сквозь стену донесся особенно лихой пассаж, – вызывает сомнения. Его происхождение и – тем более – образ жизни совершенно не отвечают представлениям…

– Он – мастер, – с теплом в голосе произнес Цеста. – Он из тех, кто заставляет искусство делать большой шаг вперед. И это не имеет отношения к образу жизни или происхождению. Таких, как он, в нашей маленькой стране – единицы. Подозреваю, что через несколько минут он представит вам свой новый шедевр.

– Я вам верю, – быстро ответил Вальденфрост, видимо, не слишком воодушевленный подобной перспективой. – Вы ведь сознаете, что все граждане нашей страны, независимо от сферы своей деятельности, трудятся во имя достижения единой цели – во благо нации.

– Разумеется, – серьезно ответил Цеста. – Цель одна, но методы могут быть разные. Вы организуете жизнь и работу общества, мы же позволяем людям отвлечься, – Он сделал паузу и посмотрел Вальденфросту в глаза. – Не более того. И делаем это, как умеем.

– Не более того, – согласился Вальденфрост, доставая из большой плоской коробки сигару и взглядом предлагая Цесте присоединиться, – тот, естественно, отказался. – Что ж, продолжайте делать свою работу. Такие мастера нам нужны. Только, – внезапно он окинул Цесту странно оценивающим взглядом, более подходящим не бульдогу, а вышколенному доберман-пинчеру, способному видеть в окружающих только меру представляемой ими опасности, – будьте осторожнее с репертуаром. Нам не нужно нездоровых тенденций.

Цеста кротко кивнул.

– Надеюсь услышать на вашей будущей пластинке песню, сложенную в моей гостиной, – блеснул роскошной улыбкой Вальденфрост.

Цеста снова кивнул и с трудом сдержал кашель.

– Может быть, выпьете что-нибудь? – предложил Вальденфрост. – Вы же промокли насквозь.

– Благодарю вас, я не пью.

Вальденфрост снова смерил его оценивающим взглядом, на этот раз – явно проникнутым все так же отечески-покровительственным одобрением.

– Вот композитор ваш не отказался, и, возможно, он прав. Я вызову экономку, она подберет вам что-нибудь, пока высушит вашу одежду.

– Не стоит! Право же, в этом совершенно нет необходимости! Я никогда не болею и не простужаюсь! – неожиданно горячо заверил его Цеста. Вальденфрост коротко и резко – лающе – рассмеялся, напомнив исключительно благодушно настроенного бульдога (погоди, пока вцепится и сожмет железные челюсти!), покачав головой, нажал кнопочку на телефонном аппарате и снял трубку. – Пани, подойдите сюда, нужна ваша помощь.

Цеста улыбнулся ему довольно натянуто, чувствуя, что его бросает в жар и надеясь, что прилившая к лицу кровь останется незамеченной.

В помещение вошла пожилая круглолицая женщина, Вальденфрост весело объяснил ей ситуацию, ласково посматривая на Цесту, она улыбнулась и поманила юношу за собой. Певец вскочил с кресла излишне резко, поскольку внезапно ощутил в коленях странную слабость.

Вальденфрост кивнул ему, не поднимаясь из-за стола, и продолжал смотреть ему вслед, перекатывая во рту сигару, ничего не выражающим взглядом. В его обществе иногда дрожь нападала на людей и постарше, и посильнее, чем этот юный тенорок.

* * *

– Сколько ты выпил? – спросил Цеста, облокотившись о рояль. – Ты хоть знаешь, сколько уже времени?

– Нет! – счастливо улыбнулся ему Павел, не переставая играть. – Ты чувствуешь? – тут есть все, и замок твой, и цыганка. Все прошло нормально?

– Я же говорил, проблем не будет, – ответил Цеста.

– Я смотрю, тебя тут уже усыновили, – ухмыльнулся Павел, кивнув на одежду Цесты.

– У здешней экономки сын такого же роста и сложения, как я, – об'яснил певец. – Придется подождать, пока мою одежду приведут в порядок.

– А мне не предложили переодеться, – ревнивым тоном заметил Павел. – Конечно – у меня ведь не такой трогательно-детский облик.

– К тебе просто боялись подступиться, стоило им услышать твою дьявольскую музыку.

– Но как тебе..?

– Prima! – серьезно ответил Цеста. – Нужен только подходящий текст. Про замок можно, но без деталей.

Павел кивнул, – Понятно. Я никому не расскажу о… – но Цеста быстро приложил кончики пальцев к его губам, заставив его замолчать, и прошептал практически беззвучно. – Не здесь!

Послышались чьи-то шаги, и Цеста быстро обернулся. Но это опять оказалась экономка.

Павел не сводил с Цесты глаз, осторожно притрагиваясь к верхней губе, будто обожженной тонкими пальцами Цесты. Ему внезапно стало жарко.

Женщина протянула Цесте его одежду, высохшую и аккуратно сложенную, хотя совершенно непонятно было, как она ухитрилась справиться за столь короткий срок.

* * *

– Ты ноты записал? – озабоченно спросил Цеста. Они шагали по асфальту, быстро сохнувшему после сильного дождя.

– А ты как думаешь? – усмехнулся Павел, покосившись на него сверху вниз, поддернул правой рукой рукав пиджака на левой и показал кое-как нацарапанные на манжете каракули. – Начало есть, а дальше – вспомню.

– Ну-ну, – кивнул Цеста, рассеянно оглядываясь по сторонам.

– Встреча прошла не так, как ты ждал, – вдруг заметил Павел. – Ты разочарован?

– Что ты несешь? Чего я мог ждать? Я просто беспокоился из-за результата…

– В результате ты был абсолютно уверен.

Цеста рассмеялся. – Павле, у тебя слишком богатое воображение! И слава Богу – потому что именно это нам от тебя и нужно! – Он посмотрел вперед, и ровные линии бровей слегка приподнялись. – Смотри-ка!

У моста стоял красный автомобиль Цесты, из него выбралась Яна и побежала им навстречу.

– Я волновалась! Такой ливень – промокли?

– Уже высохли, ничего страшного, а ты как? – Цеста обхватил ее за талию, притянул к себе, – Устала ждать, бедняжка?

– Я даже машину сумела спрятать под крышу, – похвасталась Яна. – Не хотела возиться и поднимать верх. И нашла даже приличный ресторан. Этот городок – как там его? – не так плох, как я думала. Все прошло благополучно?

– Разумеется, – улыбнулся Цеста. – Едем-ка в твой ресторан, я умираю с голоду, – Он с явной неохотой отпустил ее и полез в машину. Павел со вздохом снова забрался на заднее сиденье.

*  *  *

– Черт-те что! Sakra! – Ян Ягла, здоровенный усатый ударник, нервно взялся за бутылку, обвел остальных вопросительным взглядом, пожал плечами и плеснул себе в рюмку еще порцию.

– Отравились вдвоем, сразу после концерта, при них еще лежал листок с цитатами из песни, – об'яснял один из музыкантов другому. – Полиция считает, что они пели ее до самой смерти…

– Не знал, что в полиции работают такие романтики. Яд был быстродействующий? – цинично усмехнулся Грдличка.

– Это который же случай? – с живым интересом спросил Владек Тунь, начинающий журналист, крутившийся среди богемной публики в надежде уловить свою грандиозную сенсацию.

– Глупости! – бросил Цеста, стоявший у окна и смотревший на переливающуюся огнями набережную и золотистые шапки осенних садов на другом берегу. – Никакой мистики тут нет, ее выдумываете вы сами!

– Восемнадцатый! – вдруг подал голос Штольц, смотревший в записную книжку.

– Ты что, счет ведешь? – удивленно покосился на него Павел.

– Начал после седьмого случая, – фыркнул Штольц, убирая записную книжку в карман.

Szomorú vasárnap, – напомнил Грдличка, поигрывая бокалом – у него была привычка постоянно вертеть что-то в руках. За столом внезапно стало тихо.

– Точно! – заметил кто-то.

Цеста скривился и снова отвернулся к окну.

– А я не понял! – жалобно воззвал Тунь. – Что это значит?

– Это по-венгерски, – произнес Ягла и залпом осушил очередную рюмку. Музыканты молчали. Тунь переводил недоуменный взгляд с одного на другого.

– Это значит Мрачное воскресенье, – наконец, пояснил Павел. – Странно, что ты не знаешь. Может быть, будет понятнее, если я скажу Gloomy Sunday?

– Это песня Билли Холлидея?

– В общем, да.

Цеста хмыкнул, все так же стоя у окна, Грдличка широко улыбнулся.

– Ее написал около двадцати лет назад один мадьяр, Режё Шереш, после того, как от него ушла девушка, – продолжал Павел.

– Ее называют гимном самоубийц, – подключился Грдличка. – Сколько их было – семнадцать случаев?

– Так или иначе, связанных с этой песней. Кажется, ее даже запрещали. Что не помешало Режё продать песню на Запад, где она вызвала новую волну самоубийств.

– Все это – рекламная кампания, не более того, – бросил от окна Цеста.

– Девушка Режё вернулась к нему, но вскоре покончила с собой под эту же песню, – напомнил Павел.

Грдличка мрачно усмехнулся.

– Она выходит на новой пластинке? – с интересом спросил Тунь, отыскивая в кармане блокнот.

– Если сделаем запись, – вздохнул Грдличка. – Пока что все пробы нашу звезду не удовлетворяют.

– Если мы хотим соответствовать западному уровню, нам нужна приличная техника, – дернул плечом Цеста. – С нашей далеко не уедешь.

– Я тебе Теслу достану из Чехословакии, хочешь? – спросил Грдличка.

– Знаете, что? – нервно оглядывая присутствующих, об'явил Ягла. – Я эту чертову музыку больше играть не буду! – протянув руку за бутылкой, он оглянулся в сторону Цесты и вздрогнул, обнаружив, что тот уже стоит возле его стула. – Ищите себе другого музыканта! – добавил он уже не так уверенно, а потом и вовсе едва не плачуще пожаловался, – Ну не могу я, как начну играть, все внутри так и скручивает, а потом весь вечер, как в воду опущенный.

Ягла замолчал под взглядом широко расставленных серых глаз, сейчас напоминавших расплавленную сталь.

– Можно и другого ударника найти, – тихо сказал Цеста, спокойно беря его одной рукой за запястье, а другой вынимая из пальцев Яглы бутылку. Тот мрачно допил жалкие остатки из рюмки.

– Пусть даже это так, – все так же тихо произнес Цеста, обводя окружающих блестящими глазами – Павел подумал вдруг, что впервые в жизни понял, что значит выражение «горящий взгляд». – Пусть даже это не случайные совпадения. Если эта песня действует на людей с такой силой, значит… значит, Павел действительно создал шедевр! – Он, не глядя, пододвинул себе стул и сел. – А что такое человеческая жизнь, пусть даже десяток жизней рядом с произведением искусства?

– Поразительно оригинальная мысль, – насмешливо заметил Грдличка.

– В Бога вы не веруете, – с упреком бросил Ягла обоим и решительно пододвинул к себе бутылку.

– По-твоему, если песня убивает людей, то так тому и быть? Значит – хорошая песня? – ядовитым тоном поинтересовался Штольц, меряя Цесту прищуренным взглядом.

– Я хочу сказать, что искусство ценнее, чем жизнь, – ответил Цеста.

– Мы уже видывали военных гениев, которые чужие жизни ни во что не ставили! – напомнил Штольц со злостью.

– Мы видели и то, как люди отдавали жизни, чтобы защитить от бомбежек и мародеров коллекции Национального музея! – парировал Цеста.

– А потомки каждого из них могли бы создать в десять раз больше!

– Ну, парни, вы сейчас договоритесь, – проворчал один из музыкантов.

– Если бы мне довелось решать, стоит ли пустить в расход сотню человек ради одного произведения искусства… – прошипел Цеста.

– Вы действительно так считаете? – встрял Тунь, заботливо разглаживая еще чистую страничку в блокноте, но смешался, едва Цеста обратил к нему взгляд своих стальных глаз, и пробормотал, – Хотя, конечно, если картины старых мастеров, или какая-нибудь там Венера…

– Или какой-нибудь там Пикассо, – добавил Павел.

– Любое произведение искусства, – жестко отчеканил Цеста. – Пусть даже еще никто не доказал, что это – шедевр.

– Теоретизировать легко, – фыркнул Штольц. Цеста водрузил на стол локти, сцепил пальцы рук и оперся о них подбородком, глядя в глаза Штольцу и загадочно улыбаясь.

– Олдо, успокойся и выпей, – посоветовал Павел, беря у официанта новую бутылку.

– Ты всегда его защищаешь! – огрызнулся Штольц, но Павел только пожал плечами, оделяя щедрыми порциями сидящих по бокам, в том числе увлеченного перепалкой Туня. – Разговор шел, между прочим, о моей песне.

– А на практике ты бы свою жизнь ради бесталанного творения положил? – спросил Штольц.

Цеста молчал, его улыбка казалась застывшей, словно приклеенная к лицу.

– Или жизнь близких! – включился в разговор Hрдличка, поднимая бокал с красным вином затянутой в перчатку рукой и любуясь цветом напитка на свет.

– Несомненно, – ответил Цеста.

– Прости, но так говорить может только очень молодой человек, – покачал головой Штольц.

– После сорок пятого года в нашей стране молодых людей не осталось, – медленно ответил Цеста. – А те, кто родились позже, еще не выросли.

– О! Это я зап-пишу, – не совсем четко об'явил Тунь и, нацарапав пару слов, поднял глаза на Цесту. – А вы воевали?

Цеста опять промолчал, храня все ту же неопределнную улыбку, а Ягла вдруг издал странный глухой звук, всхлип, уходящий куда-то вовнутрь, словно в большую бочку. – Весь мой взвод в один день на куски разметало. Я один остался. И сказал тогда себе, что, когда все это кончится, больше в жизни не возьму в руки оружие. И тут…

– Гонзо, только не надо нам еще этих слюней. Выпей лучше еще, – сидевший рядом Грдличка приобнял его за плечи.

– В Бога ты не веруешь, Иерониму, – горько заключил Ягла.

– Ты это уже говорил, – Грдличка отпустил его. – Да, не верю. Потому что такое видел, что теперь ни во что верить не приходится. Ни в Бога, ни в дьявола. Ни во всякую чертовщину-мистику. И прекратите вы все этого мальчишку слушать! – Он обвел присутствующих взглядом спокойных голубых глаз, по-птичьи дернул головой и посмотрел в упор на Цесту. – Тебе сколько было-то в сорок пятом году? Лет двенадцать?

– Побольше, – тихо ответил Цеста.

– И полагаю, если бы вопрос шел о жизни, например… некой мадьярской «Саффи»…

– Заткнись, Иерониму, – так же спокойно сказал Цеста. – Не трепись о том, чего не знаешь.

– Пане Грдличко, – посмотрел Павел на продуцент-директора. – Мне казалось, вы должны быть заинтересованы в выходе пластинки…

– Причем тут это? Конечно, заинтересован, – Грдличка снова поднял и рассмотрел бокал с вином, из которого так и не пил, и опять поставил обратно. – Только будет ли на ней ваша драгоценная песня – еще вопрос, – Он усмехнулся. – Да, ни в Бога, ни в черта я не верю, но вот во что я верю безоговорочно, так это в нашу непобедимую власть. И я буду внимательно следить за настроениями вышестоящих. Если почувствую малейший намек на то, что, мол, нездоровые тенденции могут цвести пышным цветом на Западе, а в коммунистической стране не след подбивать на суицид честных пролетариев, то вам, друг мой, придется поднапрячься и состряпать пару мелодиек, чтобы занять на будущем альбоме пустое место. А если я пойму, что в нашем обществе никаких самоубийств вообще не бывает, и нельзя из-за глупых наветов отказываться от шлягера, который принесет государству сотни тысяч флоренов, то так тому и быть. А пока работаем. Теслу я тебе обещал, – кивнул он Цесте.

– Дотреплетесь вы еще, пане Грдличко, – покачал головой Штольц.

– Едва ли. Я человек надежный, и наверху об этом знают. И я знаю свое дело, – Грдличка прищурился на Штольца, отпил из бокала, поставил его на стол и уставился задумчивым взглядом на собственную руку в перчатке. – Я раньше музыкантом был, – вдруг произнес он, с напряжением сжимая руку в кулак и вновь расслабляя длинные пальцы. – А теперь другим занимаюсь…

– Ик! – неожиданно и громко отрапортовался Тунь, невольно подведя итог дискуссии.

Павел, заинтересовавшись, хотел еще что-то у Грдлички спросить, но в этот момент ресторанный зал внезапно наполнился шумом и словно бы каким-то новым сиянием, как будто в него внесли мощный цветной осветитель. Или влетела жар-птица из сказки, что было больше похоже на правду. Все взгляды обратились ко входу, где стояла окруженная многочисленной свитой несравненная Глориана, королева киноэкрана. Она как будто излучала внутренний свет, озаряя все вокруг и заряжая некой нервной энергией.

– У Макса сегодня исключительно мужская компания, как скучно! – заметила она. – И никто не танцует!

– Ну, сейчас начнется, – вздохнул Павел и взялся за бутылку.

* * *

– В-вот, надо только раз-зобраться, – с большой убежденностью об'яснял юный журналист Павлу, подсовывая ему свой блокнот, заполненный абсолютно бессвязными обрывками фраз.

– Желаю удачи, – мрачно ответил композитор, провожая взглядом красавицу-актрису. Воровато оглянувшись, она быстро скользнула к выходу из зала, кажется, в развеселом ресторане этого никто не заметил, кроме Павла. Как и того, что в дверях ее ждал улыбающийся Цеста, темный и узкий, и в руках у него была ее пушистая накидка из драгоценного меха, которая казалась огромным сибирским хищником, усмиренным маленьким храбрым дрессировщиком. Когда внутри нее окажется роскошное тело Глорианы, иллюзия будет еще более жизненной.

Павел вздохнул и с внезапной жалостью пригладил вздыбленный вихор надо лбом юноши, – Твоя сенсация только что упорхнула, дурачок.

Грдличка подмигнул Павлу, кружа в танце смазливую девушку, в волосах которой играла ярким дешевым блеском россыпь стразов, его рука, темная в перчатке из тонко выделанной кожи, лежала на обнаженной спине старлетки, и композитор на миг задумался, приятно ли ей это ощущение, и как должна восприниматься ласка ладони в перчатке, но тут же отвлекся на Олдржиха, который переселился за столик напротив и теперь с собачьей преданностью во взоре внимал молодому, энергичному говоруну, кажется, начинающему режиссеру. Этот на сегодня свое счастье нашел. Павел печально осмотрел соседей по столу. Ягла дрых, сложив на столе локти и опустив на них голову, а Тунь все брызгал слюной и ерзал рядом на стуле, задевая коленом бедро Павла, и все пытался ему что-то втолковать.

– Вот, матерьяльчик подкинули… Еще не смотрел, сказали, может, будет интересно… Только он был сам не уверен, что это про него…

– Кто и про кого? – с усталым вздохом повернулся к нему Павел. Идея смерти во имя искусства его задела, и он уже подумывал, не последовать ли примеру Цесты и не смыться ли потихоньку. Его будет ждать не ночь любви, а ночь творчества. Вполне вероятно. Платить сегодня обещался Грдличка. Оставалось отделаться от пьяного юнца.

– В-вот! – тот плюхнул на стол планшетку и вытащил из нее тонкую картонную папку с оторванной завязкой.

– Вы ведь пана Цесту хорошо знаете? В общем, тут что-то есть… или нет… сами не знают. Я пока не очень смотрел и вообще ничего не понял.

Павел нехотя открыл папку и вытянул оттуда какие-то фотографии и официальные бумаги.

– Я это… щас вернусь, – с запинкой сообщил журналист и нетвердой походкой удалился.

Павел кивнул, не глядя на него, без особого интереса перебрал бумаги – ничего они ему не говорили – и уже хотел запихнуть все обратно и уйти, как вдруг одна фотография привлекла его внимание. На ней был запечатлен улыбающийся мужчина в накинутом на плечи белом халате – видимо, означавшем какую-то врачебную специальность. Он стоял, по-хозяйски облокотившись о колонну портика здания со светлыми стенами непривычного архитектурного стиля – явно что-то из классицизма, вероятно, начала XIX века. Павел мог бы поклясться, что такой дом он уже где-то видел, и ему не пришлось долго думать – прогулка с Цестой на виллу Вальденфроста засела в его памяти прочно.

Павел поднял глаза и окинул ресторан быстрым взглядом: Ягла мирно спал, и никто больше не обращал на него внимания. Грдличка исчез – наверно, убрался со своей дамой в отдельный кабинет, или, по примеру Цесты, увел ее куда-нибудь – интересно, он и любовью занимается в перчатках?.. Штольц все еще беседовал со своим визави, остальные тоже были чем-то заняты. 

Павел снова вгляделся в фотографию – возле входной двери определенно виднелась табличка, но прочитать ее не было никакой возможности. Разве что при совсем другом освещении, и с лупой. Павел снова перебрал бумаги. Вчитываться в сухой формальный текст не было ни малейшего желания, тем более, при приглушенном свете – в такую позднь у Макса было принято создавать интимную обстановку – да и не настолько Павел был трезв. Однако выхваченные тут и там из текста словосочетания: интернат – нарушения функций нервной системы – психические отклонения заставили его откинуться на стуле и еще раз настороженно оглядеться. Вот оно как! Надеясь, что Тунь вернется из уборной нескоро, Павел принялся пересматривать фотографии и застыл, внимательно глядя на одну из них. Да, это определенно был он – тощенький мальчик лет пятнадцати в мешковато сидевшей одежке и мятой военной фуражке на бритой наголо голове. Павел сам не мог понять, как можно было сразу не узнать этот четкий рисунок губ, широко расставленные светлые глаза под прямыми линиями бровей, и подчеркнутые скулы. Впрочем, если уж Павел не узнал его с первого взгляда, наверно, другие, тем более, не уловят сходства. И тем лучше. А улыбка у него на фотографии была такой рассеянно-беззащитной, что у Павла так и сжалось где-то в области сердца.

Просмотрев несколько служебных документов и остальные фотографии, и ничего больше интересного не почерпнув, кроме упоминания об административных мерах по поводу несчастного случая, произошедшего с одним из воспитанников (обслуживающему персоналу было приказано строже следить за тем, чтобы молодые пациенты не покидали территорию учреждения, и пресечь всякие походы в близлежащие руины), Павел откопал распоряжение о каких-то премиях членам интернатского хора. Знакомой фамилии в списке не было, а имя Йиржи попадалось несколько раз.

Снова оглядевшись и заметив, что Владек Тунь уже вернулся в зал и болтает с кларнетистом из цестиной капелы, Павел быстро затолкал все бумаги в папку. Ягла оторвал голову от стола и посмотрел на него мутным взглядом. Павел приподнял бровь.

– Где едем? – без особого интереса спросил Ягла.

– Наша станция нескоро, спи дальше, – сориентировался Павел, и ударник послушно опустил голову на стол. Павел переломил папку пополам, сложил вдвое и запихнул за пазуху. Когда Тунь подошел к столу и медленно оглядел его, явно пытаясь что-то вспомнить, Павел отставил вино в сторону и налил себе и ему сливовицы.

– Nazdar, – неуверенно сказал журналист.

– Добрый вечер! – кивнул Павел. – Присаживайся, Владку.

Тунь послушно сел и нахмурился. – А о чем мы с вами...?

– Prosit! – поднял Павел рюмку. – Ты, кажется, собирался взять у меня интервью.

– А… конечно. Ваше здоровье, – Тунь выпил, подтянул к себе блокнот. – Так, над чем вы сейчас работаете, пане… – Он сосредоточился, вспоминая, – Пане Шипку?

– Сейчас расскажу, – кивнул Павел, наливая еще по одной. – Будь здрав, юноша!

* * *

Павел не совсем твердой походкой прошествовал в сад. Ночь была ясной, светила полная луна. В доме было темно, но лунный свет достаточно хорошо освещал мраморный бортик фонтана, усыпанный жухлыми листьями, чтобы тот мог служить ориентиром. Из-под ноги с истеричным мявом рванулась соседская кошка, не оставлявшая надежды выследить в саду ласку, Павел выругался и громко прошипел ей, – Тссссс!

Он еле удержал равновесие, так как бортик фонтана внезапно оказался ближе, чем он рассчитывал, и чтобы не рухнуть в пустой бассейн, сел на холодный мрамор.

Посидев так некоторое время – ночной воздух пах палой листвой и очень освежал, – Павел тяжело вздохнул, перебрался внутрь бассейна, сгреб руками побольше сухих листьев в одну кучу, заодно расчистив пространство вокруг, кое-как отряхнул ладони, обхлопав все карманы, отыскал, наконец, коробок спичек и развел костер. Часть кучи противно зашипела, но сбоку, куда попали листья посуше, заплясал веселый рыжий огонек. Павел выпрямился, достал из-под пиджака папку, прикинул на мгновенье, не вынуть ли из нее цестину фотографию, и, решительно мотнув головой, бросил папку в костер. Цеста вряд ли был бы рад узнать о существовании такого снимка. Павел снова присел на бортик фонтана, глядя, как серая папка потихоньку обугливается сбоку, закурил, достал из кармана плоскую флягу с бренди, плеснул немного в костер, за компанию, и сделал глоток. Соседская кошка с ненавистью смотрела на него из кустов, в пляшущем свете костра глаза ее превратились в два пустых желтых кружка, похожих на золотые монеты. Павлу хотелось кинуть в нее чем-нибудь, но, кроме бутылки, ничего подходящего не было, и он решил сначала допить. Папка обуглилась на четверть, а костер уже больше дымил, чем горел, когда в одном из окон первого этажа вспыхнул свет.

– Что происходит в саду?! – донесся в приоткрытую форточку удручающе знакомый женский голос. – Кто-то развел костер! Какие-нибудь алкоголики или хулиганье!

– Может, соседи сверху балуются, – сонно пробурчал густой бас. – Пан композитор.

– Пан композитор нам дом сожжет! – взвизгнула женщина. – Ну, долго будешь лежать? Ты мужчина или нет?!

В угловой квартире тоже стало светло, и Павел, тихо матерясь, залез обратно в фонтан, быстро затоптал остатки огня, хлебнул еще в утешение, закупорил флягу, сунул в карман, взял недогоревшую папку, перемазав руки и пиджак сажей, и направился к пожарной лестнице, по непонятному капризу архитектора, выходившей в сад. Из кустов донесся громкий шорох и звуки борьбы – дикая хищница оказалась более умелой охотницей, чем домашняя кошка, и сумела первой незаметно подкрасться к противнику.

Мелькнула обиженная мысль о том, что Йиржи, скорее всего, уже сладко спит, сжимая в об’ятьях шикарное тело примадонны, обладать которым мечтает минимум половина мужского населения страны, а Павел тут страдает ради него…

Едва не прослезившись, Павел успешно забрался в собственную квартиру и, по кратком размышлении, отправился заканчивать уничтожение документов в старинной ванне.

6

Targhis, великолепный текст! Ве-ли-ко-леп-ный! appl  appl
Начала было выписывать фразы, чтобы процитировать с восторгом, но потом поняла, что цитировать придётся почти всё подряд. :D
С нетерпением жду продолжения.

А вот разгребусь с делами маленько - и доберусь до "Мистрали". А то уже несколько дней облизываюсь, но пугаюсь объема, ибо времени нет.

7

Targhis, великолепный текст! Ве-ли-ко-леп-ный! appl  appl
С нетерпением жду продолжения.

А вот разгребусь с делами маленько - и доберусь до "Мистрали". А то уже несколько дней облизываюсь, но пугаюсь объема, ибо времени нет.

Спасибо!  :give:

Эм... Мистраль, вообще-то, существенно короче... :D Sorry, я уж если пишу, то нечто монументальное...  :blush:

8

Нет, ну до чего же всё-таки здорово! Такой живой текст, все эти мелкие детальки - ласка во дворе, футбольный мяч в кресле... И настоящие отношения настоящих людей, а не картонных персонажей. Targhis, преклоняюсь перед талантом! :give:
А с мелодией действительно мистика какая-то... Или всё-таки Ягла?

9

До чего же всё непросто в жизни...

10

Отчаянный поступок. Впрочем, от Цесты я иного и не ожидала. Интересно только, во что это ему теперь выльется.

11

Targhis, а Вы эту свою вещь нигде не публиковали?

12

Нет. С этим романом я, собственно, и не пыталась. Раньше кое-что рассылала по издательствам, одну книгу даже почти удалось опубликовать, но, в результате, сорвалось, и я просто устала предлагать и получать отказы.
А сейчас еще и кризис, издатели с неизвестными авторами, тем более, не связываются. :(

Ну и, у меня совершенно не получается писать аннотации на собственные книги, чтобы можно было заинтересовать издателя :D

13

А где мячик-то?!
Targhis, надеюсь, судьбу Павла нам ещё покажут? Очень не хочется, чтобы он канул в неизвестность.

14

Мячик чуть дальше, чем он пока добрался.

А про Павла, конечно, еще будет, мы еще только посередине истории ;)

Мышь_полевая, спасибо за вопросы и комменты!  :give:

Отредактировано Targhis (2010-08-13 11:35:39)

15

Великолепно. У меня не было сомнений, что все написанное окажется одним сплошным интеллектуальным и визуальным пиршеством. Текст объемен, фактурен, он необыкновенно атмосферен. Блестяще выписаны характеры, изумительные диалоги, никакой тяжеловесности, вычурности или неестественности. Масса "вкусных" деталей, которые автор разбрасывает щедрой рукой. И эти мелкие штрихи придают неповторимое очарование и без того отличному произведению.

У меня есть некоторые догадки по дальнейшему развитию событий, поэтому вдвойне интересно, попаду я с ними впросак или нет. Поживем - увидим. :)

Особо хочу отметить атмосферу мистики, которая, если вдуматься, никакая и не мистика. Мелодия провоцирует самоубийства. Круто? Несомненно. Но люди сводили счеты с жизнью в стране, которая растеряла прежние достоинства и традиции и постепенно стала превращаться в тюрьму. Недаром музыка Павла буквально сочится ностальгией и пропитана печалью, которую способна породить только утрата чего-то бесконечно дорогого и важного. Вместе с гениальным исполнением Цесты и его манерой проживать каждое выступление, как последнее, "Сумеречная мелодия" становится больше, чем просто песней. Это гимн утраченным иллюзиям, повесть об ушедшей красоте и погибшему прошлому. И тех, кто смертельно разочарован настоящим, она забирает с собой. ИМХО, разумеется. Возможно, автор ничего такого в виду и не имел.     

К середине последней выложенной главы мне показалось, что повествование подошло к концу, что его кульминацией был побег Павла, и развязка уже близка... что логическим завершением действа станет смерть главного героя - если не от падения, так от болезни, ставшей его роком, но и спасением тоже. Однако выяснилось, что впереди еще новые главы, и это оказалось приятным сюрпризом.   

Знаете, этот роман надо обязательно публиковать. Грех такие произведения писать в стол и оставлять там. Потому что это действительно талантливо, увлекательно и достойно широкой публики. Понимаю, как неприятно получать отказы от издательств, но ведь шанс на успех есть всегда.

ЗЫ: Мне непонятно только одно: почему форумчане не спешат в эту тему? Или молча читают "СМ", но не комментируют?

Отредактировано Nemon (2010-08-13 17:09:40)

16

Вот сразу видно - пришёл человек, умеющий писать - и облёк в слова всё то, что я чувствовала, но не могла выразить. Осталось только проблеять, до чего же я согласна с последним комментарием. :)  appl

17

Мышь_полевая,  не скромничайте!  Зато нас уже двое. Подтянутся и другие, когда поймут, ЧТО пропустили. Имя автора и качество работы говорит само за себя.  appl  appl  appl

18

Nemon, очень рада видеть вас в теме, добро пожаловать и огромное спасибо за отзыв!

Право, ваши рецензии всегда сами читаются, как захватывающий роман!
appl :give:

А песню, которую вы заслушали до дыр на плеере, Карел Готт исполняет. Верно?


Верно. Сейчас у меня walkman, и в нем почти все четыре гигабайта занимают песни Готта. Это, можно сказать, мой Angel of music. :blush:
И, собственно, прототипом Цесты во многом был именно он, хотя некоторые факты использованы с точностью до наоборот :)
Но внешность и голос - его. ;)

19

Targhis. Спасибо. Присоединяюсь к комментариям.  Вы умеете несколькими словами выразить многое. Ваши герои оживают на страницах. Они неоднозначные, яркие, в них есть глубина, возможно поэтому так интересно о них читать. И гавный герой... Музыка... Для меня всегда это было таким волшебством.Читать вас громадное удовольствие! :)

20

Спасибо, Deydra!  :give:

21

Пока ещё не начала читать третью часть...

Targhis, я всё-таки жутко невнимательный читатель. *рву на себе волосы*
Ведь ещё когда читала про Хенрика, подумала, что он похож на Вальденфроста - но дальше этой мысли не зашла. И в голову не пришло, что это одно и то же лицо, хотя ведь всё на это указывало. Поэтому сейчас, уронив челюсть, снова перечитывала сначала. :)

И ещё (прошу не бить меня за глупость) - в какой стране происходит действие? Я с самого начала была уверена, что речь идёт о Польше, но вдруг: "Полина уехала в Польшу", "Полина вернулась из Польши", "лошадь из Польши"... В таком случае, где происходит основное действие?

*ушла читать третью часть*

upd: прочитала вышерасположенный кусочек. То, что мне хотелось сказать, сказал сам Цеста:

Я все больше убеждаюсь, что Земля - чудовищно тесная и маленькая планета.

Поразительно!

Отредактировано Мышь_полевая (2010-08-14 17:45:11)

22

в какой стране происходит действие? Я с самого начала была уверена, что речь идёт о Польше, но вдруг: "Полина уехала в Польшу", "Полина вернулась из Польши", "лошадь из Польши"... В таком случае, где происходит основное действие?

Действие происходит в выдуманной стране, чтобы можно было воротить там, что хочется ;), в Центральной Европе.

Нет, Польша тут совсем ни при чем, так как ее и маленькой не назовешь, и Дунай там не течет.  :D Город, где происходят события, - помесь Будапешта и Праги, а местный язык более всего похож на чешский (отличается ровно настолько, сколько я напорола в падежах ;) )

23

Боже, Targhis, вот сейчас я просто потрясена.

24

Targhis, это просто удивительно. Я ожидала в конце чего-то плохого, словно на протяжении всего романа слушала Umsonst и ощущала, что всё, финал будет именно таким, тоскливым и безнадежным.
Но изменилось всё: изменилась сама Umsonst - и вместе с ней словно на крыльях воспарила. Всегда надо смотреть вперёд, жизнь продолжается, и надо надеяться лишь на лучшее, что бы там ни оставалось позади.
Изумительно! appl  :give:

25

Ну... со мной бывает, когда чувствую, что обращаюсь с героями уж совсем садистски, меня совесть заедает, и приходится делать хоть какой-никакой хэппи-энд  :D

На самом деле, никто не гарантирует, что Цеста переживет хотя бы этот самый концерт, или не начнет слишком далеко "уходить от реальности", процесс-то все равно идет (призраки тоже неспроста начали мерещиться), но главное он сделал, с измененной песней принес мир в души слушателей и сам примирился с собственным прошлым и с самим собой. А что будет дальше - уже дело читателя додумывать. ;)

26

Targhis, читала до половины пятого утра и не могла оторваться. Мне очень понравилось. Если книга все-таки выйдет, я обязательно куплю ее.

27

Латика, большое спасибо за коммент! :give:

Рада, что вам понравилось!

28

Текст удален по причине того, что книга опубликовалась :)

http://static.diary.ru/userdir/2/9/0/9/2909176/79736568.jpg

Какую роль может сыграть талантливо написанное произведение – книга, стихотворение, музыка – в жизни своего создателя? Какие чувства испытывает автор к собственному детищу – любовь, привязанность, может быть, благодарность, а может быть, и ненависть? Бывает так, что истинный шедевр, дойдя до широкой публики, или же оставшись лежать на полке, подчиняет себе всю жизнь автора, капризно требуя к себе внимания, как избалованное дитя, а иногда переживает свою собственную историю, влияя на судьбы ознакомившихся с ним людей. Но может ли такое безобидное произведение искусства как эстрадная песня убить? Легенда говорит, что такая песня существует.

Для героев этой книги творчество и смерть оказались неразрывно связаны между собой. Но обладает ли Сумеречная мелодия в действительности мистической силой, способной сделать из нее смертоносное оружие, или ее репутацию обеспечили случайные совпадения и политические интриги? Ответственны ли авторы за то, как влияет на людей их произведение? Всегда ли применимы общечеловеческие нравственные установки в сфере искусства? Такие вопросы ставит перед читателем эта книга.

Купить можно в магазине издательства Геликон-плюс, или у меня :)


Вы здесь » Наш Призрачный форум » Другое творчество » Сумеречная мелодия