Наш Призрачный форум

Объявление

Уважаемые пользователи Нашего Призрачного Форума! Форум переехал на новую платформу. Убедительная просьба проверить свои аватары, если они слишком большие и растягивают страницу форума, удалить и заменить на новые. Спасибо!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Наш Призрачный форум » Незаконченные фики с низким рейтингом » Тапани, слуга Дьявола, и его большая душа


Тапани, слуга Дьявола, и его большая душа

Сообщений 1 страница 30 из 98

1

Название: Тапани, слуга Дьявола, и его большая душа
Автор: Seraphine.
Рейтинг: все чинно-благородно.
Пейринг: Э, ОМП, ну, и ОЖП, конечно :).
Основа: книга Гастона Леру (изначально — один из персонажей оттуда), а вообще-то "Как все люди" (автор Seraphine).
Жанр: драма (?)
Размер: миди (очень надеюсь, что не перерастет в макси, во всяком случае, буду стараться)
Саммари: часть истории, рассказанной в «Письмах из России» и "Как все люди", поданная в новом ракурсе.
Диклеймер: автору принадлежат только персонажи, придуманные им самим (почти все, то есть :)), никакой материальной выгоды он не извлекает.

Несколько пояснительных слов :).

Как выясняется, я -- "автор одного сюжета". (На ум приходит сравнение с поэтом Ляпсус-Трубецким, сочинявшим поэмы про Гаврилу  :D . Ну, да разве все мы тут, за редким исключением, не посвящаем все свое творчество одному-единственному "Гавриле"?  :D )
Мне же лично не хватает творческой фантазии, чтобы сочинить даже новую ситуацию (собственно говоря -- зачем?), а потому я в который раз решила обыграть все ту же историю (которая уже обыграна в "Письмах из России" и обыгрывается в "Как все люди"), подав ее в совершенно ином ракурсе. Ничего больше говорить не буду, пожалуй. Надеюсь, читатели сами быстро догадаются, что к чему. Скажу только сразу, что выкладываю этот текст здесь, в фиках по ПО, а не в "Другом творчестве", осознанно (хотя, возможно, сначала это может показаться и ошибкой). Ну, сами увидите.
И еще. Как всегда, сама воспринимаю это как очередной "психологический опыт".

Прошу прощения, что, не дописав одного, перекинулась на другое. Но, как выясняется, с "прекрасными порывами", сколько их ни души  :D , справиться трудно. Торжественно обещаю, что всё будет дописано. Вот только о сроках пока промолчу  :blush: .

Отредактировано smallangel (2011-06-26 14:15:52)

2

Возможно, нужно еще кое-что пояснить.
Финны-эвремейсы --  одна из "разновидностей" ингерманландских финнов, до 1930-40-х годов составлявших бОльшую часть населения окрестностей Санкт-Петербурга (Ленинграда).
Пиетари -- финское название Петербурга.
Инкери -- так финны называют Ингрию или Ингерманландию, землю, где Петр Первый основал Петербург.
Карьяла -- Карелия по-фински.
Ямбург -- дореволюционное название города Кингисепп (Лен. обл.).

Итак...

_________________________________________________________________________

Тáпани, слуга Дьявола, и его большая душа

— Тáпани! Тáпани! Проснись, сынок!

Старый Юхани Мустонен уже несколько минут пытался обратить на себя его внимание, осторожно трогая за плечо и все еще не решаясь применить более действенный способ. Наконец терпение его лопнуло.

— А ну, вставай! — во весь голос гаркнул старик и ткнул спящего кулаком. — Ишь разоспался, лежебока! Привык тут в городе бока себе отлеживать! Вставай, говорю тебе!!!

— А?.. Что?.. Чего это?..

Запустив пальцы во всклокоченные рыжие вихры, Тапани уставился на неизвестно откуда взявшегося соседа бессмысленными со сна голубыми глазами.

Сегодня, в понедельник, утреннего спектакля не было, и Тапани собирался отоспаться после вчерашних трудов. Воскресенье — тяжелый день для рабочих сцены. Два спектакля один за другим, оба — по четыре действия: так натаскаешься этих декораций, что с трудом доползаешь до своей каморки. И вообще, три воскресенья подряд — это не шутка. Он порядком подустал за эти недели. Но ничего, он-то знал, зачем эти мучения. Еще неделя — и он на целых три дня поедет домой: повидаться с матерью, обнять свою Марику, поиграть с маленькой дочкой… Да и мужской работы по дому накопилось, поди… Он уже договорился с Михалычем, с бригадиром то есть.

— Одевайся, сынок! — уже мягко обратился к нему Мустонен. — Надо ехать… Такое дело… — И, достав из кармана штанов обширный платок, старик смущенно высморкался…

***

Всем хорош был Тапани, только странный какой-то, не от мира сего. Так говорили о нем соседи. Трудолюбивый, незлобивый, отзывчивый на чужую беду, он все же был не такой, как они. И хозяйство у него было не такое, как у всех. Справное, да не такое. Все кругом имели по пять-шесть коров, а мечтали заиметь еще больше. Потому что чем еще заниматься финну-эвремейсу, живущему поблизости от такого большого города как Пиетари, как не снабжать его жителей молоком? Вот и Тапани взял за Марикой три отличных коровы, что вместе с отцовским наследством составило пять. Да только недолго эти коровы у него задержались. Не прошло и года, как он продал их этому самому Мустонену. И не по бедности продал, а потому, что некогда ему было ими заниматься. Некогда ухаживать, некогда заготавливать сено на такую ораву, некогда торговать молоком. Нет, он все это делал, и делал на совесть. Пока всех дел не переделает, не остановится даже передохнуть — лишь бы поскорее все закончить. А почему? Потому что больше всего ему нравилось время, которое оставалось у него после окончания работ по хозяйству, когда мог он наконец заняться тем, что любил больше всего на свете. Музыкой.

Потому что Тапани был музыкант. Страсть к музыке он унаследовал от отца. И было это наследство дороже тех двух коров, что оставил своему сыну Яакко Койвисто.

Сколько Тапани помнил себя, в доме у них всегда звучала музыка. Мать частенько ворчала на мужа, когда тот, взявшись вечером починить сбрую или поправить рыболовную сеть, через несколько минут откладывал работу в сторону и брался за кантеле. Но починить сбрую или поправить сеть она могла и сама, а вот так играть на кантеле, как ее Яакко, не мог никто во всей Инкери, да и в Карьяле тоже. А потому, поворчав для порядка, Айя подсаживалась поближе к мужу и, забрав у него работу, слушала, слушала до глубокой ночи его игру. Тут же, у их ног сидел притихший Тапани.

Так он и рос — под звуки кантеле. Когда ему исполнилось четыре года, Яакко впервые позволил ему прикоснуться к струнам, а через несколько лет они уже играли вместе, в четыре руки. И было это страшно весело, а уж так красиво, что у Тапани дух захватывало. 
Ни одна свадьба, ни один праздник во всей округе — от высот Папинконту до самого Ямбурга — не обходилась без Яакко. Всем хотелось послушать его музыку, поплясать под задорные напевы. Веселый он был человек, Яакко, открытый людям, и охотно делился с ними своей радостью. Он и Тапани брал с собой. «Одно кантеле хорошо, а два лучше», — посмеивался он, когда сын бойко ударял по струнам с ним в унисон. Но Тапани не слишком любил эти шумные сборища. Да и кантеле рано уступило в его сердце место другому инструменту.

Эту диковинную вещицу отец привез как-то из Пиетари. Он отдал за нее на базаре половину того, что выручил за проданное молоко. Мать только руками всплеснула и, нахмурившись, ушла в дом. А отец прижал диковинку к груди, провел по струнам — их было всего три, — и от их птичьего чириканья у Тапани сжалось сердце. Вечером Яакко показал, как играют на этой русской сестре кантеле с именем, таким же странным, как и она сама, — «балалайка». И откуда он только знал это?

С того дня Тапани больше не расставался с этой треугольной штуковиной, что так уютно прижималась теплым деревянным телом к его поджарому мальчишескому животу. Забравшись куда-нибудь в дальнюю рощу, он мог часами напролет, позабыв обо всем на свете, перебирать, щипать ее струны, извлекая из них мелодию за мелодией. А их Тапани знал немало. Недаром же в летнюю пору бегал он по воскресеньям в Петергоф на станцию, а иногда и того дальше, к самому Нижнему парку, чтобы послушать, как играет военный духовой оркестр. Примостившись за выступом причудливого здания вокзала или усевшись на постамент парковой ограды, он закрывал глаза, чтобы ничто не отвлекало его внимания, и погружался в музыку, стараясь, чтобы ни один звук бравурного марша или стремительного вальса не ускользнул от его цепкой памяти.

Когда умер Яакко — умер, как и жил, с кантеле на коленях, — Тапани стал главой семьи. Но это только так считалось, что он стал главой, поскольку он остался в семье единственным мужчиной. На самом же деле, как и при Яакко, всеми делами заправляла Айя. Так уж повелось, что только у нее болела душа за хозяйство, только она держала в голове, что и когда надо сделать, чтобы и дом был в порядке, и скотина ни в чем не нуждалась, и все были бы сыты и одеты. Мужчины Койвисто с радостью подчинялись ей, выполняя по ее велению любую тяжелую работу и даже не отдавая себе отчета в том, как им повезло. Другая бы на месте Айи изошла на злобу и замучила бы их своим ворчанием. А Айя — ничего. Тянула свою лямку да радовалась покладистости и незлобивости мужа и сына. Понимала она, Айя, что нет в их головах места мыслям и заботам о хозяйстве, потому что головы их заняты совсем другим. Музыкой.

Со смертью Яакко жизнь в доме изменилась мало. По-прежнему, по утрам там слышался властный голос Айи: «Тапани сделай то!», «Тапани, почини это!», «Тапани, завтра поедешь туда-то!». И Тапани делал, чинил, ездил — всё, как скажет мать. Вечерами же дом и окрестные рощи по-прежнему наполнялись музыкой. Но, слушая балалаечные трели, все чаще задумывалась Айя о том, что будет с хозяйством и с ее непутевым сыном, когда ее не станет. Нет, она не чувствовала приближения смерти, ее здоровью и жизненным силам могла позавидовать любая девушка. Но ведь когда-нибудь это должно будет случиться… И Айя нашла выход…

Так на хуторе появилась Марика.

***

Чубарая лошадка Мустонена бодро бежала мимо старинных усадеб. В пронзительно-голубом небе с криками кружили чайки. Если не смотреть по сторонам и не видеть этой прозрачной желтизны, окутавшей деревья, можно было подумать, что сейчас лето — так весело светило солнышко, пригревая непокрытую вихрастую голову Тапани.

Свесив с телеги тонкие ноги в грубых башмаках, старуха Мустонен дремала вполглаза, покачиваясь, как куль картошки. Сегодня у нее выдался нетяжелый день: не задержалась она в городе, да и разносить молоко по квартирам не пришлось. Продали все чохом на базаре и поехали скорее за Тапани. Вот уж, что правда, то правда: не было бы счастья, да несчастье помогло. Хотя жалко, ах как жалко бедную Айю! Ведь не чужие — родня все же. Да и Марику тоже жаль. Беззлобное, светлое существо, хоть и блаженная. А уж девочка — и вовсе ангел небесный. За что же? За что, господи?.. Украдкой смахнув выкатившуюся из-под морщинистого века слезинку, она прислушалась к надтреснутому голосу своего старика.

— Я сразу почуял — гарью пахнет, — в десятый, кажется, раз рассказывал Мустонен о потрясших его событиях сегодняшнего утра. — А потом, гляжу — корова какая-то одна бредет. За ней другая. Без привязи — просто так. Смотрю: так то ж Тапани коровы! Что, думаю, они тут делают? Неладно дело. Ну, и решили мы со старухой завернуть к вам на хутор — мало ли чего… Подъехали — и так и ахнули!..

Интересно, выдержал бы Тапани, если бы услышал этот рассказ все десять раз, что повторил его Мустонен? Вряд ли… Разорвалось бы его сердце, давно уже разорвалось бы. Или голова раскололась. Но, к счастью для него, он не слышал старика. После того как Мустонен, еще там, в его каморке в Прачечном переулке, рассказал, как обнаружил вместо хутора Койвисто груду дымящихся обгорелых бревен, под которыми нашли свой последний приют все его три женщины, в голове у Тапани будто что-то погасло. Сложив пожитки в фанерный сундучок и зажав в руке балалайку, он покорно последовал за Мустоненом, сел в его телегу и всю дорогу молчал. Можно было подумать, что он и правда все слушает и слушает его бесконечный рассказ. Но соседу и невдомек было, что на самом деле слышал Тапани. А слышал он не хрипловатый голос старика Мустонена, а совсем другой… Вот уже два часа, как в голове у него пел-заливался знаменитый тенор, тот самый, что в золоченом колете и обтягивающих жирные ляжки шелковых штанах скакал вчера вечером по сцене, вызывая в душе Тапани целую гамму чувств, от благоговейного восторга до неприязненного недоумения: как это такой огромный, такой прекрасный голос может ютиться в таком уродливом, маленьком пузатом тельце? «Сердце краса-а-а-а-виц склонно к изме-е-е-е-е-не и к переме-е-е-е-е-е-не, как ветер мая!..» Вот что слышал Тапани, в то время как старик Мустонен рассказывал и рассказывал ему историю про то, как погибли в огне его мать, жена и маленькая дочка…

***

Марика приходилась родней Ласси Парвиайнену, мужу родной сестры Айи, то есть ее зятю. Девушка выросла на хуторе, неподалеку от Ямбурга, где Ласси имел свою столярную мастерскую. Когда погибли ее родители (их лодка затонула во время паводка на реке Луге), Ласси взял ее к себе в город. Айя видела ее, когда ездила как-то навещать сестру на Пасху. Скромная, работящая Марика сразу запала ей в душу. Тапани же и в этом деле целиком положился на мать. Он и сам понимал, что жениться когда-нибудь да придется — так почему не сейчас? А если уж брать кого-то в жены, то вкусу и разумению матери он привык доверять с детства. И он дал свое согласие — заочно, а когда в первый раз увидел Марику, понял, что не ошибся. Маленькая, хрупкая, с льняными, почти белыми волосами, такими же бровями и ресницами, она радостно смотрела на окружающий мир — и на Тапани — круглыми, ярко-голубыми, как у него самого, глазами.

Сыграли свадьбу, и зажили они втроем. Все так же по утрам раздавался властный голос Айи, только обращалась она уже не к одному Тапани, а к обоим: «Тапани сделай то!», «Марика, сделай это!», «Тапани, съезди туда!», «Марика, сходи сюда!» Потому что трудолюбивая Марика, как и Тапани, не очень-то задумывалась о хозяйстве. Они и в этом прекрасно подошли друг другу — у обоих мысли и сердце были заняты другим. Только там, где у Тапани навеки поселилась любовь к музыке, у Марики жила такая же любовь к цветам.

Едва появившись на хуторе Койвисто, она сразу уставила весь дом горшками с разными диковинными растениями, которые привезла с собой вместе с приданым — тремя ухоженными пегими коровами. А весной, едва сошел снег, стала она возиться во дворе, предпочитая этому занятию все остальные работы. Вскоре дом Тапани преобразился настолько, что соседи с окрестных хуторов специально приезжали к ним посмотреть на такую красоту. Айя и сама не могла налюбоваться на дело рук своей чуднóй невестки. С самого начала лета и до поздней осени ее старая изба утопала в цветах. Искусно подобранные Марикой, они на протяжении нескольких месяцев сменяли друг друга — одни отцветали, другие начинали цвести, — вселяя в душу радость, подобную той, которой отзывалась она на звуки балалайки Тапани.

***

— …Загорелось-то где-то в доме, да, видно, не в горнице, — продолжал Мустонен. — Может, лампу где оставили гореть… Может, в дымоходе тлело, да от сквозняка занялось… Иначе, они б проснулись и, может, успели б спастись-то. А так, по всему видать, задохнулись они сначала, от дыма-то, от угара… Так и остались лежать, где спали… Так и нашли их… Вернее сказать, то, что от них осталось-то… Да-а-а-а…

Крякнув, он с опаской взглянул на Тапани. Тот сидел, прижав к груди балалайку и глядя голубыми глазами на прядающие уши чубарой лошадки. Лицо его ничего не выражало. «Сердце красавиц склонно к измене…» — выводил у него в голове неутомимый тенор, не давая сосредоточиться на рассказе старика…

***

Тапани пришлась по душе Марикина любовь к цветам. Красота она и есть — красота. Что для ушей, что для глаз. Лишней не бывает. Ему нравилось смотреть, как молодая жена возится с растениями, слушать, как она любовно вполголоса разговаривает с ними. Вот только времени у нее на это было маловато. Пять коров — шутка сказать. Сколько за ними ухаживать-то надо! Всем работы хоть отбавляй. Он и сам так уставал за день, что вечерние концерты становились все короче и короче. А это — не дело, когда на музыку времени и сил не хватает.

И решил Тапани избавиться от лишних забот. И то правда — сколько троим-то надо? Свои коровы у них — ведерные, молока всегда давали — хоть залейся. Проживут они припеваючи без Марикиного приданого. Айя пыталась было образумить сына: боязно ей было вот так, по собственной воле избавляться от добра, да и непорядок это — хозяйство своими руками половинить. Но тут кроткий обычно Тапани вспомнил, что он — единственный мужчина в доме, и Айе пришлось согласиться. Коровы отправились в хлев к Мустонену, вырученные деньги Тапани отдал матери, и та, вздохнув, спрятала их в жестяную коробочку из-под чая — на черный день. В тот вечер заливистые балалаечные трели дотемна разносились по всей округе. Это Тапани отмечал свое освобождение.

***

Хоронили на следующий день.

Тапани заночевал у Мустонена, не захотел он смотреть на то, что осталось от хутора Койвисто. За ночь небо заволокло серой пеленой, и утром он проснулся под стук дождя о гонтовую крышу.

Когда вместе с Мустоненом и его старухой он пришел на кладбище, все было уже готово. Дождь лил в большую яму, скапливаясь там мутной жижей. Рядом, на телеге стояли три ящика. «Мал мала меньше — как в сказке», — подумал Тапани, продираясь мыслями сквозь пение тенора, с утра припустившего пуще вчерашнего. Одноглазый Тойво, взявшийся смастерить гробы, перехватил его взгляд и поспешил пояснить:

— Я подумал: чего попусту доски переводить? Там от них и не осталось-то почти ничего, класть в гробы-то настоящие…

Он покосился на Тапани, прикидывая, стóит ли продолжать объяснения. Но Тапани не повел и бровью. Просто смотрел на ящики и молчал. И Тойво, оживившись, решил похвастаться перед ним своей смекалкой:

— Вот я и сделал гробы поменьше, но при этом все же как бы по размеру, чтоб ясно было, кто где: для Айи — побольше, все ж она рослая была, могучая; для Марики — поменьше, она ж небольшая… была, — помедлив, добавил он. — Ну, а для девчушки — самый маленький. Глянь, какой вышел — ну, просто игрушка!..

***

Марика родила лишь на пятый год их семейной жизни. Айя уж чего только не делала, куда только не возила ее — и к земскому врачу в Петергоф, и к знахарке, и в церкви молилась, — ничего не помогало. Четыре с лишним года жили они втроем. Жили хорошо, безбедно, довольствуясь тем, что давали их две коровы, и даже умудряясь возить время от времени на базар творог, сметану да кое-что с огорода. Днем все трое трудились, не покладая рук, а вечером собирались все вместе в горнице — слушать балалайку Тапани. Айя, как всегда, что-то чинила или хлопотала по хозяйству, а Марика, оставив до утра заботы о цветах, украшала такими же цветами — только вышитыми — скатерти, занавески да рубашки Тапани.

Но вот Господь услышал молитвы Айи, а может, подействовало зелье старой Лахьи, но только однажды весной в их доме появилась Лемпи — Любовь. Ну, любовь-то на хуторе Койвисто всегда была, только теперь она явилась там в своем человеческом обличье, в виде маленькой девочки, беленькой и голубоглазой, с крошечными розовыми пальчиками на ножках и ручках.

С появлением Лемпи все в жизни Тапани вроде бы осталось по-прежнему: все так же день на хуторе проходил в работе, все так же вечерами звучала заливистая балалайка, только в голове у него теперь прочно поселилась забота о дочери. Вот когда вспомнил он тех трех коров, проданных Мустонену. И то правда: одно дело — три взрослых человека, которым и надо-то всего ничего, главное — чтобы цветы цвели да музыка звучала. Но совсем другое — будущее этой крохи, которой надо расти, набираться сил и красоты, да так, чтобы как можно дольше не знать забот о хлебе насущном, как можно дольше сохранять этот сияющий взгляд голубых ангельских глаз.

И Тапани решил уйти на заработки в город. Пусть лежат в жестяной баночке отложенные на черный день деньги. Он пойдет работать и заработает сколько надо. Вон ведь сколько народу уже ушло в город с окрестных хуторов — и ничего, довольны. Работают кто где — кто по столярному делу, кто в лавку устроился, кто в мастерской. Аарне вот, друг детства, сколько раз звал его, обещал помочь найти место.

И Тапани отправился в Пиетари.

Вот, говорят, нету бога, нету черта. Никто, видишь ли, никогда их не видел. Ну, может, и не видел, хотя это тоже — не факт, а только кто тогда все устраивает в жизни, чтобы складывалась она вот так причудливо, непросто, да все же у каждого — своя? Кто устроил так, чтобы Тапани с его балалайкой нашел себе такую работу?

Разыскав в городе Аарне, Тапани сразу понял, что ничем тот ему помочь не сможет. Сам он трудился в переплетной мастерской Карла Мейера, что в Прачечном переулке, но в новых работниках переплетчик-немец не нуждался. Правда, он сразу предложил Тапани поселиться у него во флигеле, где в жалких комнатушках ютились за скромную плату такие же вот бездомные трудяги, в том числе и Аарне. Тапани согласился, однако, прежде чем снимать жилье, надо было найти работу. У участливого немца и тут был наготове план. Нацарапав на бумажке несколько слов, он велел Аарне проводить Тапани к своему троюродному брату, служившему капельдинером в Императорском оперном театре.

Так Тапани впервые попал в храм музыки.

Его взяли рабочим сцены. Взглянув на его широкие плечи, сильные жилистые руки, большие ноги, бригадир Михалыч велел ему сразу заступать на работу и повел показывать, что да как. И тут Тапани от радости чуть не повредился рассудком. Нет, не потому что нашел так быстро место, хотя и это было большой удачей. Его привела в восторг музыка, звучавшая во всех помещениях этого диковинного здания, именуемого театром. Пока Тапани следовал за бригадиром по извилистым коридорам этого бесконечного лабиринта, до него то и дело доносилось то чье-то пение, то бренчание фортепьяно, то целый оркестр. Тапани чуть шею себе не свернул, пытаясь отыскать источники прекрасных звуков, пока не понял, что это — бесполезно и что музыка наполняет этот дом целиком, от крыши до самого глубокого подвала.

Так он и стал работать, таская бутафорские колонны, передвигая нарисованные на фанере райские кущи и старинные замки, поднимая и опуская на толстых канатах озера с лебедями и египетские пирамиды. Он быстро привык к своей миссии — в несколько минут превращать сцену с ее дощатым полом в древний храм или аллею старинного парка, и чувствовал себя немного волшебником.

Но главное было не это. Главной была открывшаяся перед ним так неожиданно возможность жить среди музыки, наслаждаться, питаться ею. Когда, быстро сменив декорации, его товарищи по бригаде устраивались за арьерсценой с картами, он, примостившись где-нибудь в кулисах, с замиранием сердца снова и снова слушал, смотрел во все глаза — впитывал всеми порами творящиеся на сцене чудеса.

А вечером, с гудящими от усталости руками и ногами, наскоро съев невкусный ужин, который готовила для постояльцев жена переплетчика, он брался за балалайку, и долго еще жильцы ветхого флигеля внимали творениям знаменитых оперных композиторов в его исполнении.

***

Три разновеликих ящика опустились в яму, чавкнула раскисшая от дождя глина, и в этот самый миг, словно по сигналу, смолкли рулады докучливого тенора. Застучали о свежевыструганные доски комья земли, пушечным грохотом отдаваясь в наступившей тишине. Зажав между ног балалайку, Тапани стиснул ладонями уши и зажмурился.

«Совсем тронулся парень, — сокрушенно покачал головой старик Мустонен. — Балалайку зачем-то на кладбище притащил… Эх, бедолага, бедолага…» Он неловко перебрался по отвалам глинистой земли на другую сторону могилы и положил на плечо Тапани морщинистую руку.

— Держись, сынок. Им уже хорошо…

Никто не знает, согласился Тапани со стариком Мустоненом или нет. Как никто не знает, услышал ли он его вообще. Не дожидаясь, пока засыплют могилу, он развернулся и широко зашагал прочь.

— Ты куда? — удивился Мустонен.

Но Тапани был уже далеко.

Отредактировано Seraphine (2010-05-10 12:16:16)

3

***

Золотая осень с ее ясными солнечными утрами и холодными ночами сменилась ноябрьским ненастьем, но Тапани даже не заметил этого. Он вообще ничего не замечал, как будто не было вокруг него никакой жизни. И то правда, его-то собственная жизнь осталась там, в нескольких верстах от грязной площади на задворках вокзала, где проходили теперь его дни и откуда он уползал — или же добрые люди оттаскивали его за руки и за ноги — ночевать в какой-нибудь сарай или склад неподалеку, чтобы наутро, с тяжкой от хмеля и постылых мыслей головой начать все сначала…

***

Тогда, три недели назад, Тапани пошел с кладбища прямо домой. На то место, где еще совсем недавно утопал в цветах хутор Койвисто. Он бодро и быстро шагал по проселочной дороге: никто бы и не подумал, что на самом деле он умер. А Тапани думал именно так. Потому что в осклизлой яме, в которую опустили три пахнущих свежей древесиной ящика — мал мала меньше, — похоронили и его душу. А без души разве можно жить?

Так думал Тапани тогда, но он ошибался. Душа осталась при нем. И она болела…

Боль свалила его с ног, когда из-под обугленных бревен навстречу ему весело выглянули ярко-желтые мохнатые головки на изломанных стеблях. «Золотые шары» — любимые цветы Марики. Грудь пронзил острый, шершавый кол, и, взвыв затравленным волком, Тапани упал на почерневшую от сажи дорожку. А потом вскочил на ноги и помчался прочь, сжимая в руке балалайку.

Как он попал на станцию, он и сам не заметил. Видимо, ноги привели его привычной дорогой. На окруженном неопрятными постройками пыльном пустыре — уродливом отображении парадной площади, раскинувшейся по ту сторону ажурного здания императорского вокзала, — было пусто. Начинало темнеть, но редкие фонари еще не зажглись, только светились в опускающихся сумерках окна трактира — единственный источник света на этих железнодорожных задворках…

Тапани не раз приходилось слышать о том, как люди — русские да и его соплеменники тоже — заливают горе вином. «Первейшее средство!» — говаривали знатоки. Ему же это всегда казалось странным: как это — «заливают»? Разве горе — огонь, чтобы его заливать? Сам-то Тапани до сих пор и не знал, какое оно — настоящее горе.

Постояв в нерешительности на крыльце, он толкнул дверь.

***

— Сыграй, Степанушка! На-ка вот, выпей еще стаканчик и сыграй — мою любимую!..

…Сердобольные выпивохи, завсегдатаи привокзального трактира, прослышав о несчастье, обрушившемся на добродушного «чухонца», заботливо следили, чтобы ему всегда было чем залить горе.

«Первейшее средство, — добродушно приговаривал хозяин трактира Гордей Гордеич, наливая первый стакан плохо соображавшему от боли Тапани. — Не бойсь, мигом полегчает…»

И ведь правда — полегчало! Не успел Тапани проглотить обманчиво-прозрачную, словно вода, жидкость (у него чуть глаза на лоб не вылезли, таким крепким показалось с непривычки «первейшее средство»), как жесткий кол в груди будто обмяк. Стало легче дышать, потеплели закоченевшие, словно у трупа, руки, сами потянулись к лежащей на скамье балалайке…

***

Сколько времени-то прошло? Неделя? Месяц? Впрочем, теперь для Тапани время измерялось не месяцами, не неделями, не днями. Боль и водка — вот единицы, которыми он мог бы измерять свое время — если бы ему это было нужно. Но у него не было такой надобности. Время вообще остановилось для него.

***

Больно!.. Господи, ну почему же так больно?!..

Едва поднявшись с соломы или с тюков с паклей, или еще с чего-нибудь, что служило ему ложем в эту ночь, он бежал со всех ног — со всех своих заплетающихся с похмелья ног — туда, на грязную площадь за вокзалом, где ждало его «первейшее средство». Трактирщик, понимающе подмигнув, сразу наливал ему зелья — редкое доброжелательство со стороны расчетливого Гордея, у которого и снега-то зимой даром не выпросишь. Ну да Тапани с лихвой отрабатывал свое «лечение» неутомимой игрой на балалайке.

Он ведь и раньше был всеобщим любимцем — этот молодой чухонец с Бабигонских высот. Кто из местных не слышал его удалой балалайки, когда Тапани (тьфу, и не выговоришь!) или Степан, как окрестили его для простоты русские из окрестных деревень, возвращался, бывало, на телеге из Пиетари или, наслушавшись военного оркестра на привокзальной площади, принимался тут же, на станции, воспроизводить услышанное на своих звонких трех струнах? Но никогда не было у него публики благодарнее, чем завсегдатаи этого питейного заведения — рабочие железнодорожного депо да крестьяне с ближних и дальних сёл, пропивавшие тут заработанные или вырученные на базаре деньги. Дружно сострадая бедолаге-чухонцу, они всеми силами старались помочь ему справиться с горем, пригнавшим его в этот станционный трактир, и подливали, подливали желанного зелья. Он же, поправив здоровье очередным стаканом, безропотно брался за балалайку. А как иначе мог он отблагодарить их? Как иначе мог выразить хотя бы толику того нагромождения чувств и мыслей, от которых разрывалась его грудь, разламывалась голова? Вот он и играл, играл по собственному усмотрению или «на заказ» — пока не ослабнет действие «первейшего средства», пока снова не заноет, не заболит жгучей болью исстрадавшаяся душа.

Он и не знал раньше, этот бедняга Тапани, что душа может так болеть — тупой, пульсирующей болью, словно огромный нарыв, наполненный чем-то страшным, темным, злым, что никак не может прорваться наружу. Вот так же, только гораздо слабее, болело у него ухо, когда он был совсем маленьким. Мать ночи напролет носила его на руках, качала, уговаривала, а он даже плакать не мог — совсем как сейчас, — только скулил потихоньку. А потом пришла старая знахарка Лахья, сделала прокол длинной иглой, пошептала что-то, и дело пошло на поправку…

Но некому больше смягчить ласковым прикосновением неутолимую боль… Некому сделать прокол в наболевшей душе...

Несколько раз наведывался на станцию с высот Папинконту старый Мустонен. Уговаривал, звал в родные места. Ведь не чужие, родня все-таки. А разве родных оставляют в беде? «Пойдем, Тапани, пойдем домой, сынок, отстроим заново твой хутор, поможем всем миром, и заживешь со своими коровами на старом месте…»

Но Тапани молчал, смотрел куда-то мимо старика осоловелым взглядом и ничего не говорил.

Родня? Да, правда, тот, прежний Тапани, кажется, приходился Юхани Мустонену двоюродным племянником. Но это когда было? Да и где он — тот, прежний Тапани? У того Тапани был дом, была семья — три женщины, мал мала меньше, как в сказке; тот Тапани красовался по праздникам в рубахах с вышитыми по вороту цветами… А этот? Да разве узнает кто в этом грязном вонючем пропойце с заскорузлыми черными пальцами и налитыми кровью глазами прежнего голубоглазого молчуна Тапани? Иди отсюда, глупый старик, не мешай… Не видишь — Тапани больно, ему пора принимать «первейшее средство»? А потом он будет играть на балалайке, потом будет музыка…

Так и проходили дни за днями: боль, стакан, музыка, боль, стакан, музыка. Сколько боли? Сколько стаканов? Сколько музыки? Кто знает? Никто не вел им счета, а если бы и вел — давно сбился бы.

***

Больно!.. Господи, ну почему же так больно?!..

Сколько раз, проснувшись поутру на соломе или на тюках с паклей, или еще на чем-нибудь, что служило ему ложем в эту ночь, он, еще с ясной головой, призывал на помощь Бога. Господи, да забери же ты у меня эту изболевшую душу, прибери ее, отправь куда-нибудь — в рай, в ад, куда хочешь! Только сделай так, чтоб не болела она, чтоб не мучился я тут, в этой грязи, в этом кромешном мраке!..

Но Бог не отзывался, ничего не делал — словно вовсе не слышал Тапани.

И тогда Тапани стал звать Дьявола, стал ему предлагать свою больную душу. Ведь кто-кто, а уж Дьявол — он не раз слышал об этом — охотно покупает души грешников. Только вот нужна ли ему будет такая изношенная, ни на что не годная душа? Ну, да Тапани и не продает ее — даром отдает. Ничего он за нее не просит — только бы забрал ее Дьявол.

И Дьявол откликнулся.

***

…Дело было к вечеру, начинало темнеть, фонарщик только что обошел площадь со своей лесенкой, зажигая фонари по старинке — каждый в отдельности. Тапани сидел на мостовой посреди вокзальной площади — той, парадной ее части, что обращена в сторону города, — и терзал струны своей балалайки.

Идти ему было некуда. Сегодня утром иссякла последняя капля терпения трактирщика Гордея. Вид Тапани, становившийся с каждым днем все более устрашающим, а главное — смрадный дух, исходивший от его не мытого уже которую неделю, насквозь пропитанного алкоголем тела, начинали сказываться на прибыльности привокзального заведения. Все же среди его посетителей почитатели искусства балалаечника-чухонца составляли далеко не самую значительную часть. Захаживали в него и люди приличные, из среднего купечества, по своему званию и доходам не решавшиеся воспользоваться роскошной ресторацией, расположившейся в здании императорского вокзала, но и не желавшие принимать пищу по соседству с разным сбродом. И вот наступил день, когда перед Гордеем встал нелегкий выбор: либо приличные клиенты с их деньгами, либо Тапани с его музыкой…

Да и добро бы эта чухна неумытая играла что-нибудь путное! Ведь сколько есть красивых песен, вальсов разных, маршей, наконец! Он же сам, Гордей Гордеич, слышал, как эта пьянь лихо наяривала поначалу на своей балалайке до боли знакомые напевы. Так ведь нет же, играет черт знает что — звон один да бренчанье какое-то непотребное. Сколько раз он просил его сыграть «Светит месяц» или «Хуторок» — такая песня душевная, красота! Тот вроде начнет за здравие, а потом все едино — получается за упокой! Опять на свою похабень несуразную переходит…

Жалко, жалко было Гордею бедолагу этого горемычного с его балалайкой… Но чего не сделаешь ради порядка. И трактирщик решил пожертвовать музыкой. Невдомек ему было, что «бренчанье непотребное» да «похабень несуразная», что извлекал Тапани из своих трех струн, заменяли ему слезы, которых он так и не проронил ни капли с того самого утра, как старик Мустонен разбудил его в каморке в Прачечном переулке. Что так облегчал он худо-бедно свою изболевшую душу.

Как бы то ни было, получил Тапани «на дорожку» полный стакан «первейшего средства», и половой Матвей, призванный хозяином для приведения нелегкого решения в исполнение, — с одной стороны, а дворник Силантий — с другой подхватили его под белы рученьки, вывели за порог и захлопнули дверь.

…Давно кончилось действие последнего стакана «первейшего средства». Пытаясь заглушить разгулявшуюся пуще прежнего боль, Тапани терзал и терзал балалайку, уродуя пальцы и разбрызгивая кровь по мостовой. Площадь была пустынна, как и весь осенний Петергоф, и городовой Золотарев, прохаживавшийся по долгу службы вдоль вокзала, не трогал свихнувшегося от горя бедолагу, чья судьба тронула и его, в сущности, мягкое сердце…

Вот тут-то он и явился. Ниоткуда. Вырос из-под земли, заслонив высокой фигурой свет фонаря… Во всяком случае, Тапани не видел, как он подошел.

Как и положено Дьяволу, он был весь в черном: черное пальто, длинное, узкое, с развевающейся на осеннем ветру пелериной, черная шляпа, черные ботинки, черные перчатки, в руке — трость черного дерева с серебряным набалдашником в виде черепа. А главное — лицо, лицо тоже черное! Вернее, лица не было вовсе, вместо него чернел кусок ткани с узкими прорезями, в которых горели насмешливым огнем два желтых волчьих глаза.

«Он!» — пронеслось в голове у Тапани, и почувствовал он, что не хочется ему больше вступать в сделку с этим страшным существом. Жутко стало Тапани…

Но мужчины из рода Койвисто не из тех, кто дает волю страху. Умели, всегда умели они победить в себе труса. И Тапани, мутными от боли глазами глядя прямо в черное пятно с горящими на нем желтыми фонарями, сделал так, как учил его когда-то дед — силач Матти Койвисто.

Подняв над головой злосчастную балалайку, он выпрямился во весь свой немалый рост и, грозно набычившись, двинулся на незнакомца, пытаясь поднять свой воинственный дух всеми ругательствами, какие только слышал за свои без малого тридцать лет.

Да разве Дьявола победишь вот так — без хитрости? На то он и Дьявол с кознями своими дьявольскими, чтобы быть неуязвимым для простого смертного. Он вроде и не шевельнулся, с места не стронулся, а только Тапани через мгновение катался уже, согнувшись в три погибели, по мостовой. Жало Дьявола — и где он только взял его? — вонзилось ему в грудь, в то самое место, где вот уже три недели болела-нарывала его душа. Вонзилось, и разлилась по всему телу Тапани страшная боль, словно огнем его опалило. «Вот! — подумал он радостно. — Умираю!..»

Но он не умер, а только сел в пыли, и крупные детские слезы потекли у него из глаз, заливая грязное лицо и скрывая из виду привокзальную площадь, подоспевшего на шум городового Золотарева и самого Дьявола…

Отредактировано Seraphine (2010-12-06 19:40:08)

4

***

С трудом пробившись сквозь давно не мытое стекло, луч неяркого ноябрьского солнца медленно прополз по заскорузлой одежде Тапани, по заросшей рыжим волосом щеке и прицельно ударил в закрытый правый глаз. Глаз тут же открылся, за ним — другой, и уже оба с удивлением принялись осматривать незнакомое помещение: стены, выкрашенные на две трети высоты темно-зеленой казенной краской, беленый потолок, крашеный пол, точеные балясины деревянной балюстрады, за ними — стол на возвышении, за столом…

— Ну, что, проснулся, горемыка? Пора, пора вставать, скоро начальство придет, народ в околоток потянется… Давай, давай… Приютили тебя — скажи спасибо, пора и честь знать.

Запустив пальцы в нечесаные, отросшие рыжие космы, Тапани с трудом принял вертикальное положение и снова огляделся. Он сидел на одном из трех деревянных диванов, вроде тех, что стоят на вокзале, в зале ожидания третьего класса. Прямо перед ним, на возвышении за деревянной балюстрадой сидел за столом городовой Золотарев и пил горячий чай, наливая его из граненого стакана в фарфоровое блюдце. Массивные настенные часы за его спиной показывали без четверти девять.

— Налить чайку-то, а, Степан? Давай, выпей на дорожку! Новую ведь жизнь начинаешь, голова садовая!.. Эхххх!.. — Золотарев с довольным видом пригладил ухоженные усы — предмет гордости всего околотка. — Ну, чего глазами-то хлопаешь?.. Заспал что ли всё? Не помнишь, что вчера приключилось-то? Ну, вспоминай, вспоминай!

Тапани и сам рад был бы вспомнить, но как ни напрягал он тяжелую со сна голову, на память приходила только сумеречная привокзальная площадь и горящие на черном бархате желтые волчьи глаза.

— Да, видать, хорош ты был вчера, ой, хорош! — сочувственно усмехнулся Золотарев. — Ну, на, владей, Фаддей!

Засунув руку за полу мундира, он вытащил оттуда сложенный вдвое листок бумаги и протянул Тапани. Несколько раз переведя растерянный взгляд с руки Золотарева на его лицо и обратно, тот решился наконец развернуть листок. На колени ему упал десятирублевый банковский билет.

— Ну и повезло ж тебе, брат! — продолжал тем временем благодушествовать городовой. — Приличный человек, видать. Говорят, дачу снял на год, тут, у самого парка, недалеко от Петербургской дороги. Велел проследить, чтоб ты деньги-то с толком потратил. Ты смотри — не подведи меня. «Пусть, говорит, умоется, оденется, как положено, и приезжает ко мне в город. Слугой его себе возьму…»

В ужасе вытаращив голубые глаза, Тапани уставился на развернутый листок. Значит, все это ему не привиделось, не приснилось! Слугой… Вот, значит, какое дело…

Тапани поёрзал на диване, покрутил косматой башкой, прислушался… Не болит! Не болит душа-то! Разве что ноет немножко, но с этой болью можно, по крайней мере, жить. И голова совсем другая — светлая голова! Даром что не помнит ничего — но мысли ворочаются быстро-быстро, скачут, как блохи, — туда-сюда, туда-сюда. Он и забыл, когда так быстро скакали у него в голове мысли-то. Уж точно было это еще до того, как…

Воспоминание иглой вонзилось в висок, и Тапани поспешил прогнать его от себя. Вот так. Так он и будет дальше поступать — гнать от себя эту боль, гнать воспоминания. А лучше, чтобы не застигли они его врасплох, запрятать их куда-нибудь поглубже, привалить чем-нибудь — чтобы вовсе не лезли наружу… Теперь-то он сможет, теперь он — совсем другой…

Что там говорит этот Золотарев? Новая жизнь у него начинается, другая? А ведь, похоже, и правда… Во всяком случае, сам он себя ощущал совсем другим. Не тем, чем был вчера, позавчера и все эти нескончаемые темные, пьяные дни, но и не тем, чем был раньше, в той, старой жизни, затянувшейся хмельной пеленой. Он — новый Тапани. Другой. Тапани без души.

Потому что душу его забрал Дьявол.

Что ж, все верно, все сходится. Она и не болит-то у него — душа-то, — потому что нет ее вовсе! Ноет только место, где она гнездилась. Ноет по привычке. Но скоро и это пройдет.

Значит, сделка состоялась, и Враг рода человеческого выполнил свою часть уговора — избавил его от мучений, прибрав к рукам его душу. Спрашивается только, на кой ему, Дьяволу-то, такой хлам? Было бы что путное, а то ведь что у Тапани за душа-то? Во что она превратилась-то за эти недели? Рванина старая, вся изодранная, ни на что не годная. Но раз взял — значит, сгодится она ему на что-то. А коли так, коли уговор вступил в силу, значит, настало время и Тапани платить по счетам. Потому что Тапани — честный. Честный и гордый — ни перед кем никогда не оставался в долгу и не останется. Пусть бы это даже был сам Дьявол…

…Слуга, значит…

Тем временем городовой Золотарев с упоением расписывал выгоды его будущей жизни:

— Ты посмотри только: жить будешь неподалеку от родных мест, сыт, обут, одет, еще и жалованье какое-никакое тебе платить станут. Вон, гляди, сразу десятку отвалил — видать, не из бедных. И работы-то, поди, совсем немного. Ну, что одинокому человеку надо? Будешь ты у него, Степан, как у Христа за пазухой…

Вздрогнув от неуместного сравнения, Тапани снова вытаращился на городового, потом уткнулся в записку.

А записка была примечательная. Вырванный из блокнота листок был разлинован с обеих сторон, да не обычными линейками, а пучками по пять штук, поверх которых чернело несколько слов, нацарапанных карандашом. Бóльшая часть их была написана по-русски, только три последних — по-иностранному. Тапани пригляделся. По-письменному он хорошо умел разбирать, особенно когда понятно написано, но тут почерк был уж больно мудреный. Не почерк, а какой-то частокол, да только колья-то у этого частокола не пригнаны, как положено, один к одному, а торчат все в разные стороны, кто куда. Вот, значит, как Дьявол-то пишет…

— Ты читать-то умеешь?.. — услышал он над собой голос Золотарева. — А ну, дай сюда, я сам. — Городовой выхватил у него из руки листок и медленно, по слогам прочел: — «Моховая улица, пансион Бошан». Понятное дело — адрес, а это, стало быть, имя его. Ясно… Ну, я-то сразу смекнул — иностранец, по выговору слыхать. Бумага только вот какая-то непонятная… — с сомнением добавил он, вертя листок в руках и разглядывая странные линейки.

— Это для музыки, для нот, то есть, — произнес Тапани первые членораздельные слова за много дней и, встав со вздохом на ноги, снова завладел запиской. — Я в театре видел… Пойду я…

— Стало быть, они еще и музыкант? — Пораженный этим открытием, городовой оставил последние его слова без внимания. — Ну, так это ж… — Он задохнулся от радости. — Это ж совсем другое дело! Музыканты, они что? Они ж такие — совсем не как прочие господа! Ну, Степан, балда ты этакая, этого господина тебе Бог послал — за муки твои, как пить дать — сам Господь Бог, помяни мое слово!

И, вконец расчувствовавшись, городовой заключил Тапани в объятия, не обращая внимания на исходивший от него смрад.

***

Долго думал Тапани над словами добряка-городового. Думал, пока шел через рощу на хутор Мустоненов. Думал, дожидаясь, пока натопится баня, и глядя, как сгорают в печи его насквозь пропитавшиеся горем старые тряпки. Думал за столом, слушая монотонное бормотанье старика, уговаривавшего его остаться в родных местах. Думал ночью, лежа без сна на лавке за печкой. Думал утром, пока трясся в телеге рядом с Мустоненом и его старухой, взявшимися доставить его в Пиетари, куда они по обыкновению отвозили молоко.

В прежней своей жизни Тапани не слишком-то много размышлял о Боге, в существовании которого, впрочем, не сомневался. С детства он привык верить, что Он есть — Бог-то, а стало быть, есть и Дьявол, и все-то время они борются один с другим, потому как они — враги, противники. Так уж устроен мир: один несет в себе Добро, другой — Зло. Так говорила его старая бабка Тарья, взявшая на себя религиозное воспитание Тапани. Сам же он никогда не задумывался над всем этим. А тут… Видать, и правда, стал он другим, а только поразили его слова Золотарева.

«Бог послал…» Кого? Дьявола? Ведь это же Дьявол приходил за его душой — кто ж еще? Может ли такое быть, чтобы Добро само посылало человеку Зло, и чтобы делалось это ради его же, человека, блага? Нет, путает что-то этот Золотарев, и ни при чем тут Господь Бог. Одни только дьявольские козни, о которых столько раз предупреждала его старая бабка. Так значит, и блага никакого нет и быть не может? А что может быть?.. Ну, а если б не вмешался Дьявол, если б не позвал его Тапани, не посулил бы душу свою? Неужто ему лучше б было? Вот, говорят, от Дьявола — одна погибель. А разве то, что происходило с Тапани безо всякого Дьявола — не погибель? Или все это был один его коварный план? Все было подстроено — от начала и до конца, чтобы заманить его, Тапани, в свои сети?

От страшной догадки по спине у Тапани побежали мурашки. Куда он едет? Что с ним будет? Что задумал этот Дьявол? Зачем так трудился, чтобы заполучить простака-Тапани? А может, не ездить ему никуда вовсе? Послушать старика Мустонена, остаться дома, отстроиться заново? Деньги есть: старик нашел на пепелище и сохранил обгорелую жестянку из-под чая, а в ней свернутые в трубочку бумажки — деньги за Марикиных коров, что Айя отложила на черный день. Целехоньки бумажки. Скотина опять же… Живут у Мустонена в хлеву две его коровы и мерин — пощадил их огонь, не перекинулся на сараи… Дом сожрал, людей не пощадил, а их…

Унылый осенний вид поплыл перед глазами. На опасную глубину забрался Тапани в своих раздумьях. Вон уже зажелтели среди обугленных бревен золотые головки цветов… Еще немного — и…

Нет!!! Отгоняя от себя губительное видение, Тапани с силой тряхнул головой, да так резко, что чубарая лошадка Мустонена припустила рысью. Нет!!! Нет возврата к прошлому! Нет у него дома! Никого нет! И его самого нет. Другой он стал, другой…

И никакого Дьявола он не испугается — еще чего! Что тот может сделать такого, чтобы Тапани стало хуже, чем ему есть? Да и душа Тапани уже у него, у Дьявола. Так что нечего ему бояться. Нечего терять. А долг отдать надо.

Будь что будет.

***

На Сенной площади пути Тапани и Мустонена расходились. Старик обычно сворачивал тут на Гороховую улицу, направляясь к большому доходному дому, выходящему одной стороной на набережную Фонтанки. Там, вооружившись бидоном и эмалированной кружкой, его старуха, кряхтя и охая на крутых черных лестницах, будет разносить свежее молоко по квартирам, где живут их давнишние покупатели. Путь же Тапани лежал дальше, по Садовой улице, а потом направо, на другой берег Фонтанки, где от узкой и короткой Симеоновской отходила в сторону Невы тихая Моховая. В бытность свою в Пиетари Тапани редко выбирался за пределы примыкающих к оперному театру кварталов, а в этих местах и вовсе ни разу не бывал. Но, как говорят русские, «язык до Киева доведет», а улицы в Пиетари — прямые, как палки, не заплутаешь.

— Тапани, сынок, а может, все же передумаешь? — в который раз завел свою шарманку Мустонен. — Оставайся, парень, поможешь моей старухе молоко разносить, потом вместе домой поедем… Ну, на кой тебе в услуженье-то идти, прости Господи?

Тапани молча ждал, пока старик прекратит свое бормотанье. Интересно, что бы он запел, если бы узнал, к кому Тапани идет в услуженье.

— Бывай, дядя Юхани. Не поминай лихом, может, еще и свидимся.

Тапани шагал уже по влажной от начинавшейся мороси мостовой, когда Мустонен, спохватившись, крикнул ему вслед:

— А со скотиной, со скотиной-то твоей что делать? Мне семь коров и две лошади не поднять, стар уже…

— Делай что хочешь, дядя Юхани! — оглянулся Тапани. — Продай, если трудно! Мне они больше не понадобятся!

Отредактировано Seraphine (2010-12-06 19:44:16)

5

***

Тапани всего один раз спросил дорогу у какого-то разносчика — после поворота с Садовой улицы на Инженерную, оказавшуюся не такой прямой, как остальные. Пансион Бошан — аккуратный особнячок с одинаковыми занавесками и цветами на окнах — располагался в самой середине Моховой улицы, неподалеку от ее пересечения с Пантелеймоновской. Тапани пришлось несколько мгновений постоять на тротуаре под подозрительным взглядом дворника, оставившего ради такого случая свою метлу, прежде чем, уняв предательскую дрожь в коленях, он решился взяться влажной рукой за медную дверную ручку.

Нарядная дама за конторкой (очевидно, хозяйка пансиона) строго спросила его, зачем он явился, и, прочитав порядком замусоленную записку на нотной бумаге, крикнула что-то в сторону лестницы. На ее зов мгновенно, будто из-под земли, появился плутоватый мальчишка лет тринадцати и, помахав рукой, пригласил Тапани следовать за собой.

— А ты, дядя, наверно, в слуги пришел наниматься? — спросил он по дороге, разглядывая Тапани сбоку пристальным колючим взглядом, выдававшим его явное родство с давешним дворником. — Эх, повезло тебе! — с тоской в голосе протянул он. — Он ведь меня хотел взять с собой на новую квартиру-то, и взял бы, если б я только был чуточку постарше. А так побоялся. Отвечать за тебя, говорит, не собираюсь. Неприятностей с тобой, говорит, не оберешься. С родителем твоим воевать не желаю… Эх!..

Тяжело вздохнув, он махнул рукой.

Перед нужной дверью юнец отстранил Тапани и решительно постучал.

— Без стука, без предупреждения входить нельзя — запомни, — строго сказал юный прохиндей, знакомя Тапани с премудростями его будущей службы. — Он этого терпеть не может. Сразу беситься начинает.

Не дождавшись ответа, он что-то крикнул. Тапани не понял, но решил, что тот назвал постояльца по имени. На этот раз из комнаты донеслось приглушенное «Oui, oui!», и, распахнув дверь, мальчишка втолкнул Тапани внутрь. Звякнул невидимый колокольчик, и сразу вслед за ним Тапани услышал голос.

Слов он опять не разобрал, ибо все его внимание было поглощено диковинными звуками.

Голос был похож на мужской, однако не было в нем грубости, резкости, которые отличают мужские голоса от женских. С другой стороны, он был гораздо ниже женских голосов и начисто лишен присущих им визгливых, острых нот. Сравнить его можно было разве что с пением некоторых знаменитостей, которых Тапани наслушался за время своей работы в театре. Но сходство было отдаленное, потому что ни разу ни один голос из тех, что довелось слышать Тапани, не оказывал на него такого странного, такого внезапного, такого сильного действия, как этот, успевший произнести лишь несколько непонятных слов. Кроме того, те знаменитости пели, а пение все же — совсем другое дело. Этот же чудный голос просто произнес что-то — какую-то короткую фразу, видать, совсем обыкновенную… Но вот ведь… Проникнув сквозь чувствительные к звукам уши Тапани, этот дивный голос пронизал все его существо и, минуя голову, опустился прямо на сердце, отчего оно сжалось и затрепетало самым необъяснимым образом. «Видать, ошибся я, — подумал Тапани, вертясь во все стороны в поисках источника этого чуда. — Не может быть, чтобы это сказал Дьявол… Таким голосом только ангелам пристало говорить…»

Тем временем откуда-то из дальнего угла вынырнула долговязая фигура и встала прямо перед оторопевшим Тапани. Это был Он, Тот Самый. Правда, сегодня он меньше походил на Дьявола, потому что черными были только его брюки и лицо. Да и не лицо это было, оказывается, а маска, которую Он, видимо, только что нацепил, так как, приблизившись к Тапани почти вплотную, все еще поправлял растрепавшиеся редкие, прямые, как солома, длинные волосы неопределенного цвета. Кусок черного бархата опускался Ему до уровня подбородка, оставляя открытой только верхнюю часть лба, обтянутую желтовато-бледной истонченной кожей и переходящую в большие залысины. Из узких прорезей, со дна глубоких глазниц на Тапани смотрели знакомые ему уже желтые волчьи глаза. Смотрели нетерпеливо, но с каким-то веселым интересом. Он был без сюртука, в узорчатом жилете и белоснежной сорочке, на шее у Него висела черная лента галстуха, который он, видимо, как раз собирался завязать. Тапани украдкой опустил глаза и осторожно взглянул на Его ноги. Он и сам не знал, что ожидал увидеть, — ну, не копыта же! Копыт и правда не было. Тапани увидел лишь безупречно выглаженные панталоны и дорогущие ботинки шевровой кожи, сверкающие как два зеркала. Несколько мгновений они стояли молча друг против друга, хотя при этом Тапани казалось, что его будущий хозяин все время движется — настолько тот был весь дерганый и словно наэлектризованный. И тут снова раздался голос.

Если бы лицо незнакомца не скрывала маска и Тапани видел бы его рот, он, может, и понял бы сразу, что голос исходит из него. Но поверить в это вот так, не видя шевелящихся губ, он не мог. Хотя сегодня Тот и не был так похож на Дьявола, как давеча, но и за Ангела его было трудно принять. А потому Тапани снова завертел головой, в поисках говорящего.

— Эй! — в третий раз услышал он ангельский голос и, взглянув прямо перед собой, увидел, что Тот размахивает у него перед носом руками с непомерной длины пальцами — ни дать, ни взять, птичьи лапы. — Я с тобой говориль! Ты что, сталь глухой? Или ты не понималь по-русски?

Тапани понимал по-русски. Да и как ему было не понимать, если он родился и вырос в России? И хотя его соплеменники предпочитали держаться особняком, не растворяясь среди русских, они всегда поддерживали с ними вполне добрососедские отношения. Кроме того, сам Тапани и вся его родня принадлежали к той, не слишком многочисленной части финнов-эвремейсов, которая вот уже несколько веков исповедовала православие. Православному же без русского языка и вовсе — никуда. А потому, когда Тапани исполнилось девять лет, его отдали в церковно-приходскую школу в русской деревне Санино, что в трех верстах от хутора Койвисто. Там в компании финских и русских ребятишек, которых в классе было примерно поровну, он постигал азы русской грамоты, учился арифметике и прочим нехитрым, но совершенно необходимым для жизни наукам. Тапани даже сдружился с одним русским мальчишкой, сыном санинского старосты Лехой Жулёнком, который потом был шафером на его венчании с Марикой все в той же Санинской церкви. Дружба у них была странная, молчаливая, но Тапани никогда не сомневался в том, что у него есть друг. Когда пять лет назад Леха ушел на войну, он стал писать ему оттуда письма, так что Тапани, чтобы отвечать на них, пришлось вспомнить все, чему он научился за пять школьных лет. Несколько писем, которыми они успели обменяться до того, как Леху убило снарядом под Плевной, были так же немногословны, как и их разговоры, но, когда эта переписка прекратилась, Тапани почувствовал, что из его жизни ушло что-то очень важное.

Дома у Тапани русский язык тоже был в чести. Хотя в семье говорили на родном наречии, у каждого находился повод применить свои знания второго языка. Бабка Тарья и Айя любили почитать вечерком Библию. Яакко никогда не возвращался из Пиетари без увесистого свертка столичных газет и штудировал их до следующей поездки, нацепив на крупный нос очки в проволочной оправе. Марика и вовсе по ямбургской, городской привычке выписывала себе приложение к дамскому журналу, посвященное разведению комнатных и садовых цветов, и каждые два месяца почтальон приносил ей тоненькую брошюрку, которую она тщательно изучала, применяя на практике почерпнутые в ней сведения. Сам Тапани, хоть и не был большим любителем чтения, русским языком пользовался регулярно, ведя по мере необходимости переговоры с покупателями на Никольском рынке в Пиетари, где Койвисто испокон веку сбывали свои излишки молока и молочных продуктов. Правда, он и на родном-то наречии был не больно словоохотлив, да и какая ему была надобность в словах, коли мысли свои он предпочитал держать при себе, а для выражения чувств у него была балалайка? Но понимал он своих русских собеседников отлично, хотя опять же — что тут понимать, на рынке-то? «Сколько» да «почем», «пожалуйста» да «спасибо» — вот и весь разговор.

Вот когда Тапани действительно пригодились его познания в русском языке, так это при поступлении на работу в театр. Уж тут без языка просто хоть пропадай, да его и не взяли бы, если бы он не понимал и не мог худо-бедно изъясняться по-русски. Там, в театре, да еще на квартире в Прачечном переулке он и усовершенствовал свой русский. Да и то: на каком еще языке мог бы он объясняться со всем этим разношерстным, разноязыким людом, что составлял население имперской столицы? Да если б не было русского языка, Пиетари давно бы погиб, как тот город из Библии — Вавилон, который Бог наказал, смешав языки так, что жители его перестали понимать друг друга. Вот Тапани и говорил по-русски: с квартирным хозяином, переплетчиком Карлом Иванычем Мейером и его женой Амалией Францевной, с дворником Насипом, которого все называли просто Колькой-татарином, с товарищем по бригаде, рабочим сцены Стасиком — юным поляком, залетевшим в Петербург откуда-то из-под Вильно, с помощником режиссера, вечно загнанным, встрепанным и потным швейцарцем Юлием Юльевичем, не говоря уж о русских — бригадире Михалыче, его помощнике Федоре и остальных, с кем свела его судьба в городе. Хотя слово «говорил» не совсем подходит для точного определения характера его общения со всеми этими людьми. Как бы то ни было, за три с половиной года он прекрасно научился понимать и Карла Иваныча, вечерами частенько заглядывавшего к нему в каморку послушать балалайку и от умиления постоянно сбивавшегося на родную речь («Степан, mach mich traurig, mach mich traurig(1) , Степан!»); и Насипа, который по утрам приветствовал его, смешно растягивая и смягчая русские слова; и Михалыча с его солеными, грубоватыми шутками и крепкими словцами, которыми он любил в сердцах припечатать нерасторопных подчиненных.

А вот то, что он услышал только что, понять было трудно. И слова-то все вроде русские, по отдельности понятные, только соединялись они между собой каким-то необычным способом, да и вся фраза звучала как-то так, будто кто-то пропел одну песню на мотив другой… Похожий птичий разговор он слышал, когда мамзель Жюли, портниха из театральных мастерских, квартировавшая во флигеле у Мейера, ругалась с хозяйкой из-за не погашенной вовремя задолженности за жилье. С самим-то Тапани она и слова за все эти три года не сказала — гнушалась, видать, деревенщиной. Хозяева говорили, будто она — француженка, из Франции то есть. Так чтó, выходит и Этот — француз, раз у него выговор такой похожий? То есть и Он родом из Франции? Стало быть, Он и не Дьявол вовсе… Ведь разве у него есть родина, у Дьявола-то?

— Эй! — вновь прозвучал над ухом у Тапани бестелесный голос, выводя его из раздумий. — Ты меня слыхаль или нет?

Сосредоточившись, Тапани кивнул.

— Я спрашиваль, деньги хватиль?

На этот раз Тапани быстро сообразил, о чем речь. Он достал из кармана клетчатый домотканый платок и, развернув его, хмуро предъявил Томý несколько монет и скомканных бумажек, что остались у него после покупки на Петергофском базаре новых штанов и еще кой-чего из одежки. За дорогу-то Мустонен не взял ни копейки.

— О, да ты эконом! Молодец! Ну, оставь себе — это аванс. — Он смешно произнес это слово в нос — будто бы у него насморк. — Я тебе платиль… платить… — Он замялся, подбирая нужное слово. — …Ты полючаешь три рубля каждую неделю. Еда и квартира — даром. Согласен?

В последнее время в театре Тапани платили по четыре с полтиной — в полтора раза больше, чем предлагал ему Этот. Но тогда он работал не для себя — у него была семья. А сейчас? Зачем ему сейчас деньги? К тому же, Тапани успел приметить в углу комнаты огромный черный рояль, заваленный ворохом бумажных листов, разлинованных точно так же, как записка, по которой он сюда явился. Ему вспомнились слова городового Золотарева: «…Музыканты, они что? Они ж такие — совсем не как прочие господа! Ну, Степан, балда ты этакая, этого господина тебе Бог послал…»

— Куда ты смотрель? — не унимался настырный голос — даром что ангельский. — Это фортепьяно! Ты знаешь, чтó есть фортепьяно? Ах да, ты служиль в опере? Так?

Тапани опять нехотя кивнул.

— Что? Ты согласен?

Еще один кивок.

— Excellent(2) ! Я сейчас буду поехать в Петергоф, опять смотреть дом. Ты будешь поехать со мной. Я одеваюсь, а ты ждешь тут, Лепорелло! Ты знаешь, кто есть Лепорелло? — снова пристал он к Тапани.

Тапани знал, кто такой Лепорелло, — не зря же он столько лет проработал в театре и не пропустил ни одной оперы. Он снова кивнул, но неугомонный «Дьявол» (или «Ангел»?) все еще сверлил его своими желтыми фонарями, словно ждал уточнений.

Поскольку объяснить словами, кто такой Лепорелло, Тапани был не в силах, он напел первые звуки арии, которую запомнил, еще когда монтировал декорации во время репетиций.

— Ха-ха-ха! — рассыпался отрывистый, злой смех, резанув холодным металлом чувствительные уши Тапани и вновь пробуждая в нем сомнения относительно того, откуда все же явился его будущий хозяин, — с небес или из преисподней. — Да ты знаток! —все с тем же неприятным, зловещим смешком воскликнул Тот и, в мгновенье ока оказавшись у рояля, сходу наиграл бравурное продолжение.

— А ты не вор? — вдруг кротко поинтересовался Он уже ангельским голосом, и снова уставил на Тапани волчий взгляд.

Тапани только покачал головой. Этот лаконичный ответ, видимо, вполне удовлетворил вопрошавшего, ибо, вмиг позабыв о существовании собеседника, Он вихрем стал носиться по комнате.

Теперь Тапани мог лучше рассмотреть Его. «Дьявол» был очень высок ростом — на четверть головы выше рослого Тапани, и неимоверно худ — в чем только душа держится. Здоровяк Тапани, который и раньше на отсутствие силы не жаловался, а натаскавшись декораций в театре, и вовсе стал богатырем, мог бы, казалось, переломить Его надвое одной рукой. Истощенный вид, однако, никак не сказывался на энергии этого существа, которая била через край, позволяя Ему с бешеной скоростью перемещаться по комнате и проделывать несколько манипуляций одновременно: завязывать галстух — вслепую, без помощи зеркала, которого тут, кажется, и не было вовсе, просматривать валявшиеся на диване бумаги, отбирать среди них что-то и складывать в небольшой кожаный саквояж, что стоял раскрытым на стуле, натягивать сюртук, время от времени помешивать ложечкой в серебряном ковшике, что разогревался на спиртовой горелке, установленной тут же, на комоде, среди бесчисленных бутылочек и флаконов, прыскать на себя из означенных флаконов чем-то пахучим. Движения его были порывисты и резки, но при этом на удивление экономны и слаженны. Казалось, его длинные ноги могут сгибаться в любом месте, помимо суставов, по его желанию, и это придавало ему сходство с забавным гигантским кузнечиком. С другой стороны, беспрестанно двигавшиеся руки с длинными тонкими пальцами делали его похожим на зловещего паука, плетущего невидимую сеть. Смотреть на него было и любопытно, и неприятно, и утомительно.

Устав наконец от непрестанного мельтешения, Тапани отвел взгляд и стал рассматривать комнату, в которой не обнаружил ничего особенного, кроме уже упомянутого рояля.

Тем временем Тот в очередной раз подскочил к спиртовке, поколдовал над ней, и по комнате разлился крепкий кофейный дух.

— Э-э-э-э-э… — вновь раздался дивный голос, и сердце Тапани вновь затрепетало в ответ. — Лучше ты ждешь меня за дверь… Я хочу пить café. Один. Да, и еще!

Он опять подлетел к Тапани, на ходу выпуская белоснежные манжеты из рукавов черного сюртука, и остановился так близко, что видно было, как шевелится от его дыхания бархатная ткань.

— Ты видишь это? — Он несколько раз ткнул себя пальцем в маску, из узких прорезей которой на Тапани глядели глаза затравленного волка. — Ты никогда не будешь видеть, что там, сзади. И не захочешь. — В ангельском голосе снова зазвучали неприятные металлические нотки. — Или я тебя убиваю, — устало добавил Он и, приоткрыв дверь, что есть мочи заорал в коридор: — Филý!!!

И тут же, как давеча, откуда ни возьмись на пороге возник маленький плут, весело сверкая зеленоватыми глазами.

— Экипаж! — коротко бросил ему «Дьявол». — Через пять минут! Идите. Оба! — и он метнулся вглубь комнаты.

Мальчишка стремглав побежал на улицу за извозчиком, а Тапани стал медленно спускаться вниз, так же медленно приходя в себя от свалившихся на него впечатлений. Спроси его сейчас кто-нибудь, что он думает о своем будущем хозяине, он не знал бы, что и ответить. Больно разным Тот успел показаться ему за несколько коротких минут, что пролетели с момента, как Тапани вошел в его комнату, до того, как его выставили за дверь. Одно Тапани знал точно: он будет служить этому зловещему пауку с повадками кузнечика, этому черту с ангельским голосом, этому ангелу, смеющемуся дьявольским смехом. Почему? Он как раз собирался поразмыслить надо всем этим, но тут в холл с улицы вскочил мальчишка.

— Всё! Есть извозчик! — доверительно сообщил он Тапани, и, спохватившись, тут же перешел на прежний важно-покровительственный тон. — Он ждать не любит. Ты имей в виду, дядя. Он строгий! Но, коли угодишь — не пожалеешь!.. Эх, и повезло ж тебе… — Он снова вздохнул, сокрушаясь о своей несбывшейся мечте. — Знаешь, как с ним интересно? А какие фокусы он показывает!.. — Зеленые глаза юного пройдохи стали круглыми, как у кота.

«Знаем мы эти фокусы», — подумал про себя Тапани, имея в виду все те же дьявольские козни, хотя его уверенность в том, что он нанимается в услужение к Дьяволу, с утра заметно поколебалась. Вслух он, правда, ничего говорить не стал, да и не успел бы ничего сказать, так как в этот самый миг наверху с грохотом раскрылась и тут же захлопнулась дверь. Послышались быстрые шаги, и через мгновение на верхней площадке деревянной лестницы появился Он.

Он был одет так же, как и в первую их встречу: длинное черное пальто, широкополая мягкая черная шляпа, вместо лица — черное пятно маски. Ну, Дьявол и Дьявол! Да только Тапани больше не было страшно: уж больно повадки этого существа не вязались с тем, как должен вести себя настоящий выходец из преисподней. Ни на кого не глядя, напряженный, как струна, Он быстро соскользнул вниз по ступеням, опасливо держась у самой стены — так, будто при малейшей угрозе собирался пройти прямо сквозь нее и скрыться с глаз.

— Филý?! — раздался знакомый ангельский голос, и Тапани послышалось, что он дрожит от напряжения. — Что извозчик?

— Ждет!.. — звонко отрапортовал мальчишка, снова назвав Его по имени, которого Тапани снова не разобрал.

Запустив в карман руку в черной перчатке, Тот выудил оттуда серебряную монетку, на ходу бросил мальчишке и отошел к конторке, чтобы переговорить с хозяйкой, просиявшей привычной, но не слишком искренней улыбкой.

— Видал, дядя?! — Юнец толкнул Тапани локтем в бок и повертел у него перед носом сверкающей монеткой. — Вот так вот всегда! А слыхал, как он меня называет? — хвастливо подмигнув, добавил он. — Филý(3) ! Меня-то на самом деле Филькой зовут, да только он по-своему кличет — не по-нашему! Говорит, у них ищеек так называют. А я и буду ищейкой — сыщиком то есть, — заговорщически, с присвистом зашептал он.

Тем временем, закончив с хозяйкой, Тот направился к двери.

— Иди сзади! — процедил Он сквозь зубы, проходя мимо Тапани, и, подкрепив приказание жестом, вышел на крыльцо, перед которым дожидался извозчик.

Тапани поспешил следом. Когда он подошел к пролетке, Тот уже успел устроиться на кожаном сиденье и поднять верх.

…Тапани никогда не ездил на извозчиках. В деревне у него был свой транспорт: старый, смирный мерин Пойка(4)  пусть и не слишком быстро, но безотказно доставлял и самого Тапани, и его домашних, и дрова, и молоко, и все, что ни пожелаешь, в любое место в окружности тридцати верст от хутора Койвисто. В городе же он почти не покидал пределов квартала, ограниченного двумя реками — Мойкой да Фонтанкой — и двумя большими улицами — Гороховой да Английским проспектом. На этом небольшом участке проходила вся его городская жизнь: здесь находились Никольский и Сенной рынки, где сначала его отец, а потом и сам он продавали творог и сметану и покупали что надо для хозяйства; здесь, на просторной площади, красовалось здание Императорского оперного театра, где он трудился; здесь же, неподалеку, в Прачечном переулке, во дворе переплетной мастерской Мейера, ютился ветхий флигелек, куда он приходил после работы спать — с ломотой в костях и музыкой в душе. Для перемещений внутри этого квадрата, да и за его границами — если такое случалось, — Тапани вполне обходился своими большими ногами, отмеряя ими километры по гулким булыжным и торцовым мостовым…

— …Ну, что же ты? — ангельский голос обрел прежнюю твердость, в нем снова звенело нетерпение. — Давай, давай! Поторапливайся!

Видя, что Тапани медлит, не зная, с какой стороны подступиться к экипажу, Он привстал с сиденья и с галантным полупоклоном указал ему на место на кóзлах.

________________________________________

(1)Сделай так, чтобы мне стало грустно (нем.).
(2)Прекрасно (фр.).
(3)Philou, фр. — уменьшительное от Philippe (Филипп); filou, фр. — пройдоха, жулик; кроме того, распространенная собачья кличка.
(4)Poika — мальчик (финск.).

Отредактировано Seraphine (2010-05-10 12:27:17)

6

Громыхая по булыжникам Моховой, пролетка выехала на Фонтанку, и ладная лошаденка весело зацокала по торцовой мостовой. Да, старичку Пойке такая скорость и не снилась, да и чубарой лошадке Мустонена — тоже. В телеге-то много ли набегаешь? А тут оглянуться не успеешь, как будешь на месте. Не многим дольше локомотива получится, ей-богу! Поездом-то Тапани ездить как раз приходилось — третьим классом, конечно, — когда он раз в две-три недели отправлялся из города проведать своих. Обратно его, как правило, возил все тот же Мустонен, а вот туда, домой, он обычно так спешил, что рано утром мчался на вокзал, чтобы поспеть на первый поезд. Он бы и ночью поехал, сразу после спектакля, только вот не на чем — не пешком же топать. Мысль-то про извозчика ему и в голову не приходила. Да и дорого, наверно, — не наездишься. А Этот — ничего, ездит. Видать, и правда, денег девать некуда…

Встречный ноябрьский ветер так и норовил сорвать с Тапани картуз, теребя торчащие из-под него непокорные рыжие вихры, вздувая легкий, не по сезону, короткий армяк, румяня гладко выбритые, осунувшиеся щеки. Медлительный, степенный Тапани любил скорость. Любил скакать верхом по лугам, раскинувшимся у подножия высот Папинконту. Любил слетать со снежных гор на деревянных санках — да так, чтобы свистело в ушах, чтобы кусты по сторонам сливались в одну серую полосу! Любил открыть окно в вагоне и, высунув голову, ловить ртом, пить большими глотками горьковатый от паровозного дыма воздух. В такие минуты быстрее бежала по его жилам спокойная северная кровь, радостью наполнялось сердце… Надвинув картуз поглубже, Тапани подставил лицо потокам холодного влажного воздуха, с удивлением прислушиваясь к знакомым, но давно уже позабытым пузырькам, вскипавшим где-то внутри — там, где, как ему казалось, не осталось ничего, кроме выжженной пустоты…

Что же это? Неужели он так обманулся? Неужели жив еще? Жив, и душа его жива?.. Раз радуется — пускай по привычке — этому осеннему ветру, быстрому бегу этой ладной лошаденки, звонкому цоканью копыт по мостовой? Так что ж это? Выходит, не было никакого Дьявола? Не забирал никто его души? Тут она, на месте, родимая? Изодранная, истерзанная, но живая? И не должен он никому и ничего? И зря пожертвовал своей свободой, нанявшись в услужение к Этому?..

От такого открытия Тапани заерзал на козлах и чуть не уронил балалайку, которую примостил на коленях вместе с сундучком.

Но коли душа его на месте, то почему она больше не болит, не нарывает, как прежде? Как болела-нарывала каких-то три дня назад? А может, всё не так? Может, всё наоборот? И эта радость — нежданная и неуместная — как раз и показывает, насколько бесчувственным он стал? Чему ему радоваться-то, одинокому, неприкаянному, схоронившему в липкой земле всё, что было самого дорогого в жизни? Нет, радоваться тут может только тот, у кого души нет вовсе. Тот, чью душу прибрал…

По спине у Тапани снова побежали мурашки. Он осторожно оглянулся. Тот сидел не шевелясь, закинув ногу на ногу и вцепившись затянутыми в черную лайку пальцами в ручку небольшого саквояжа, стоявшего у него на коленях. Низко опущенные поля черной шляпы сливались с бархатом маски и дальше — с наглухо застегнутым черным пальто, так что Тапани пришлось приглядеться, прежде чем он различил в полумраке пролетки эту зловещую темную фигуру. Можно было подумать, что Он дремлет, но чуткий Тапани явственно ощутил на себе колючий взгляд невидимых желтых глаз. Мысленно перекрестившись, он поспешил отвернуться.

Так стало быть все же Дьявол? Сам, лично?.. Еще утром это казалось Тапани единственно возможной правдой, но сейчас он снова засомневался. Дьявол — он ведь кто? Мировое зло, Князь тьмы, Князь мира сего — как там еще его называют? Князь, царь то есть — второй после Бога, чтоб ему… А царь, он как себя держать должен? Известное дело — по-царски, уверенно, значит, с важностью… Вот тут-то что-то и не сходится… Потому как, сколько бы ни строил Этот из себя властелина, каким бы знатным господином ни представлялся, было в Нем что-то такое, что заставляло доброе сердце Тапани сжиматься от непонятной жалости… И мельтешение-то это Его беспорядочное, там, в комнате; и эта осторожность — да какая осторожность? страх, самый настоящий страх! — с которым Он спускался по лестнице, разве что не вжимаясь в стенку; и напряженный до дрожи голос, там, внизу… А усталость, мировая усталость и печаль, с которыми Он сказал ему давеча… Как это? Ага! «Я тебя убиваю!» Тапани мотнул головой, усмехнулся. Убиваю!.. Слыхали?.. Попробуй только, черт длинноногий! Посмотрим, как это у тебя получится!

Он снова оглянулся, и снова его укололо невидимым злым взглядом.

Ишь ты! Нет, говорите, что хотите, но это не Дьявол! Хотя Тапани в жизни не встречался с Дьяволом, он мог бы побиться об заклад, что дьяволы такими не бывают! Ну не может, не может князь чего бы то ни было, а тьмы — и подавно, смотреть затравленным волком и дрожать от страха, выбираясь из своего логова на свет божий! А коли он не Дьявол, то… Сделав круг, мысли Тапани вернулись на то самое место, где он решил, что ничего и никому не должен. И правда: сделки-то никакой не было! Все это он, Тапани, сам нагородил себе, навыдумывал, намучившись болью. А не было сделки — не было и обязательств. И значит, может он сейчас же велеть кучеру остановиться и идти себе подобру-поздорову на все четыре стороны! А еще лучше — доехать вместе с Этим до Петергофа, а там сказать Ему «прости-прощай» и… каких-то полчаса, и он дома!..

Острый кол ткнулся ему в грудь, подтверждая правильность его догадок. Да, сделки не было, и душа осталась на месте — вон она, снова болит. Болит — потому что нет у Тапани больше никакого дома, и некуда ему будет идти, когда скажет он Этому «прости-прощай»…

Он втянул в себя холодный воздух, пытаясь пересилить боль. Надо же, а ведь почти три дня он ничего не чувствовал… Почему? Как это вышло? Ведь, куда ни кинь, а это он, этот кузнечик несуразный, его новый хозяин, избавил его тогда от боли… Как у него это получилось, коли он никакой не дьявол? И с чего это он вообще решил позвать Тапани к себе в слуги? Денег оставил — не побоялся, что пропьет… Эх, трудно, трудно понять эту штуку — жизнь то есть… Как никак, а сотворил этот паук с ангельским голосом ему доброе дело… Так что ж теперь? Неужто хватит у Тапани духу ответить Ему черной неблагодарностью, сбежать, обмануть? Это ж уже совершенное непотребство будет… И что это на него нашло вообще? Ведь он сразу решил, что будет служить этому бешеному, пусть бы тот даже и на самом деле оказался самим чертом. Решил в первые мгновенья — теперь-то он понял, — когда увидел у него в комнате рояль, заваленный нотами, и потом — когда тот наиграл продолжение арии, наиграл так легко, так просто, будто для него это все одно что дышать. А решил — значит, будет служить! И даст Бог — Этот сыграет еще много-много музыки на своем рояле — вон сколько у него нот-то! — а Тапани будет эту музыку слушать… Потому что, покидая комнату на втором этаже пансиона Бошан, Тапани больше всего пожалел, что Тот так быстро отошел от рояля…

— Эй, мил-человек! — раздался хриплый голос, и кто-то толкнул его в бок. — Да ты уснул, что ль? Не слышь, что говорю-то?

Очнувшись от раздумий, Тапани только сейчас понял, что все это время кучер что-то непрестанно бубнил у него над ухом.

— Я спрашиваю, чего это барин-то твой лицо прячет? — развязно поинтересовался возница, подстегивая лошадь. — Вроде бы добрым людям личность свою скрывать без надобности? А, парень? — и он снова толкнул Тапани локтем.

Тапани и самому хотелось бы это знать. И ему было странно видеть черное пятно на том месте, где у всех людей имеется лицо. Ему снова вспомнился затравленный взгляд желтых волчьих глаз. «Или я тебя убиваю…» Тапани стало грустно…

— Так надо, — важно проговорил он. И с не свойственной ему грубостью добавил: — Не твоего ума дело!

После чего отвернулся от кучера и до самого Петергофа молчал, не отвечая больше ни слова на его болтовню.

***

Дом, куда они приехали, Тапани очень понравился. Он и не думал, что когда-нибудь будет жить в таком. Резные украшения, башенка, окна и двери причудливой формы, цветные стеклышки — все это напоминало театральную декорацию. Почти такой же был нарисован на заднике к одной опере — про рыцаря, который плавал на лодке, запряженной лебедем. Красивая опера, а рыцарь этот уж так душевно пел, что у Тапани сердце заходилось от восторга. Да только больно запутано там все было. Тапани так почти ничего и не понял, кроме того, что рыцарь никому не желал называть свое имя, даже той прекрасной даме, пышной, с золотыми кудрями, которая так жалобно пела, а потом и вовсе померла…

Тем временем, Тот даже не стал отпускать извозчика, чтобы на нем же и вернуться в город. Он завел Тапани в дом и объяснил, что от него требуется в первую очередь. А требовалось от него освободить дом от лишней мебели и дожидаться, когда привезут новую. Мебели было многовато, это правда, но она была хороша — по меркам Тапани, даже очень. И зачем всю — или почти всю — менять на новую, когда и старой еще можно долго пользоваться, — вот этого он никак не мог понять. Но Тот и объяснять ничего не стал. Просто обежал метеором раз десять все комнаты, срывая полотняные чехлы и записывая что-то себе в блокнот (Тапани едва поспевал за ним), отобрал пару кресел, маленький столик, да еще какие-то шкафчики, а остальное велел вынести вон. Потом они прошли в глубину сада, и Тот показал Тапани сарай, куда ему предстояло перенести ненужную мебель. Сарай был и не сарай вовсе, а домик, почти такой же красивый и замысловатый, как тот с башенкой, только поменьше. Там же была устроена сторожка в два оконца с чугунной печуркой — его новое жилье, стало быть. Напоследок Он выдал Тапани комплект ключей от дома и два банковских билета по десять рублей.

— Это тебе на расходы, сейчас и после, — пояснил Он. — Тратить будешь аккуратно. Я буду проверить. А если будешь украсть, я тебя… — Он замешкался, подбирая слово и не спуская с Тапани пытливого взгляда.

— …убиваю? — мрачно подсказал Тапани, которому хотелось, чтобы Тот уже перестал наконец жечь его своими желтыми фонарями.

— Non! — радостно воскликнул Тот и как-то совсем по-новому хихикнул. — Я тебя выгоняю! Я тебя убиваю, когда ты хочешь видеть, что там, внизу! — напомнил Он все тем же игривым тоном и, постучав себя пальцем по маске, многозначительно помахал им в воздухе. — Lundi, mardi, mercredi, — забормотал Он, задумчиво потирая лоб между маской и сдвинутой на затылок шляпой, — jeudi(1) … Да! Jeudi! Четверг! Жди четверг. Ты имеешь один день завтра и еще один… Успеешь?

Тапани молча пожал плечами.

— Ну, хорошо… Не успеешь — я тебя… что? Отвечай!

Он опять уставил на Тапани откровенно смеющиеся желтые глаза.

— Выгоняю…

— Ха-ха-ха! — снова закатился Тот. — Правильно, Лепорелло!

— Я не Лепорелло, я — Степан.

Тапани начинало злить это неуемное веселье. Ну, шут шутом, честное слово! Скорей бы уж Он отправлялся восвояси!

— А это все равно — Степан или Лепорелло, можешь мне поверить. — Он опять не к месту хихикнул и помахал Тапани птичьей лапой. — Au revoir(2) !

Шарахнувшись черной тенью через сад, Он в один миг очутился за воротами, и вскоре колеса отъезжающей пролетки стихли за поворотом пустынной улицы.

Тьфу ты, черт! Тапани с досады даже ногой притопнул. Ну что ты будешь делать! Вот уж послал Бог сокровище! А он-то хорош — нагородил себе с три короба! Напридумывал! «Затравленный взгляд, затравленный взгляд»… Совсем уже было пожалел этого бешеного! А Тот — вона, веселехонек! Давеча-то, внизу, в гостинице совсем ведь другой был… А перед этим, наверху — третий… Сколько ж раз на дню этот дьявол меняется? Сколько у него обличий? А может, потому он и маску эту нацепил, что нет у него своего лица, что меняет он их, лица-то, вот так же, как и настроение свое, — по десять раз за день? Ох, Тапани, Тапани… И угораздило ж тебя, прости Господи…

______________________________________________

(1)Lundi, mardi, mercredi, jeudi — Понедельник, вторник, среда, четверг (фр.).
(2)До свидания (фр.).

Отредактировано Seraphine (2010-12-06 19:51:17)

7

Seraphine, я очень-очень рада, что Вы, наконец, стали выкладывать эту повесть и на форуме, где у неё будет гораздо больше читателей.  :)

Повторю то, что писала уже на Ли.ру. Я совершенно счастлива. Текст меня и трогает, и восхищает. Степан - очаровательный и милый моему сердцу персонаж, а тут мы впервые увидели его изнутри - как тоже весьма интересную, яркую, глубокую личность. Не знаю, даже, о ком мне больше нравится читать, Тапани уже стал для меня не менее дорогим, чем Эрик. И текст настолько поэтичный и другой, иным стилем написанный и открывающий нам иной мир. :wub:

Из последних кусочков мне особенно нравятся размышления Тапани про Эрика-дьявола. И забавный контраст между Эриком и молчаливым и медлительным Степаном. :)))

И всё настолько живое, яркое, зримое, что, кажется, видишь всё собственными глазами. И становится всё понятней, за что Степан "души не чаял в своём нелюдимом Леонтии Карлыче".

http://s57.radikal.ru/i156/0902/8b/ad012522648e.gif

8

Seraphine  , очень интересно прочитать про Эрикова "охламона" и посмотреть на историю его глазами, но все-таки надеюсь , что фик "Как все люди" самый главный взгляд, самого непостижимого существа- самого Эрика вы тоже не забросите.

Спасибо   appl ваши тексты бесподобны! И с "другого бока тоже очень интересно"

Отредактировано Hand$ome (2010-05-09 18:46:18)

9

Так. Вот я и добралась.
Ах, как хорошо и душевно. Так трогательно добродушен Степан. Ему надо было о ком-то заботиться, чтобы забыться в своем горе, отдать неизрасходованную часть тепла, и ему послали того, кто был этого всегда лишен.
Очень жалко, что Лиз мало разговаривала с Эриком по русски. А вот здесь разговор двух иностранцев просто шедеврален.  :)  Нельзя Степану видеть то, что "внизу". :D  или "сзади" маски. :)

— Это тебе на расходы, сейчас и после, — пояснил Он. — Тратить будешь аккуратно. Я буду проверить. А если будешь украсть, я тебя… — Он замешкался, подбирая слово и не спуская с Тапани пытливого взгляда.
— …убиваю? — мрачно подсказал Тапани, которому хотелось, чтобы Тот уже перестал наконец жечь его своими желтыми фонарями.
— Non! — радостно воскликнул Тот и как-то совсем по-новому хихикнул. — Я тебя выгоняю! Я тебя убиваю, когда ты хочешь видеть, что там, внизу! — напомнил Он все тем же игривым тоном

Конечно, это не мрачный тип, подаренный нам Леру, а одно из его воплощений. Там было буйство агонизируещего человека, а тут вполне живого.
Горе Степана кажется как-то значительней, от того, что была до этого счастливая жизнь. Эрик же счастья и покоя не знал. Поэтому горе их сблизило и уравняло.

10

Seraphine
Очень рада, что вы начали выкладывать текст на форуме! На тёмном фоне мне было сложно читать, а так замечательно. Завтра вечером засяду =)
Только маленькая просьба, пожалуйста, разделяйте абзацы пустыми стороками, а то так тяжеловато читать.
И ещё момент.

Пейринг: Э/ОМП

Может всё-таки, Э/ОЖП, ОМП? В графе "пейринг" косая черта между двумя героями означает, что между ними существуют любовные отношения =) В фике ведь не будет слэша Степан/Эрик? =)

Отредактировано Мышь (2010-05-09 23:22:56)

11

И я - я тоже страшно рад, что оно тут появилось.)

12

Очень рада, что кто-то сюда уже заглянул :give: .
Рада старым друзьям (Амарго, Vika SP, Мышь, opera ) и новым лицам.
Hand$ome, так значит, Вы и предыдущие тексты читали? Мне это ну очень приятно! Нет, конечно же, "Как все люди" я не заброшу, в чем почти поклялась, открывая эту тему:).

Vika SP
Особое спасибо за оценку особенностей общения двух "басурман" на русском языке :). Я у себя в дневнике отмечала уже, что намеренно стараюсь "не увлекаться" точной передачей акцента Эрика -- он у меня тут только намечен. На самом деле это должно звучать еще "фееричнее" :D . Но за этой "фееричностью" трудно было бы разглядеть сам текст.

Конечно, это не мрачный тип, подаренный нам Леру, а одно из его воплощений. Там было буйство агонизируещего человека, а тут вполне живого.

Я лично понимаю так, что у Леру мы видим Эрика в самый тяжелый момент его жизни, отсюда и "буйство агонизируещего человека". А если вспомнить хотя бы его разговор с Персом на берегу подземного озера, где он и смеется, и ножкой отбивает такт какой-то мелодии, и язвит, и словечки разные употребляет -- то там он несколько другой. Он вообще -- разный, что я и стараюсь показать. Не мне судить, насколько удачно это получается :unsure: .

Мышь, прошу прощения :). Я как-то совсем забыла в этот раз про пробелы между абзацами (обычно специально готовлю для  форума отдельный файл, где все эти манипуляции проделываю заранее). Все исправила. В том числе и пейринг. Как-то я никогда так конкретно на эту косую черту не смотрела  :) . Теперь буду учитывать. Позволила себе расставить их через запятую, но все же именно в такой последовательности, поскольку ОЖП в этом тексте выступит скорее во второстепенной роли.

Отредактировано Seraphine (2010-05-10 13:15:27)

13

Seraphine, я просто не в силах передать свои ощущения. Читаем сейчас Ваш новый текст вместе с мамой, в восхищении обе. Мама так даже всплакнула: судьба Степана неожиданно тронула гораздо сильнее, чем предполагали.
Очень интересно будет взглянуть на любимую историю с новой стороны.

Читаю диалог Эрика и Тапани, и снова вспоминаю, как Эрик самоуверенно заявлял Лизе о том, как прекрасно он говорит по-русски, и удивлялся, отчего его не понимает глупая горничная. :D При этом вспоминаются те же фразы из параллельного текста, услышанные Лиз... В общем, удовольствие редкостное. Надеюсь, Вы поймёте, что я хочу сказать (будь проклято моё косноязычие).

намеренно стараюсь "не увлекаться" точной передачей акцента Эрика -- он у меня тут только намечен. На самом деле это должно звучать еще "фееричнее"

Похоже, моего воображения на это не хватает. :D

И ещё очень понравилось, как Степан не может определиться с тем, кем же считать Эрика - то ли Дьяволом, то ли ангелом, то вообще - кузнечиком несуразным. :D

А от стиля и языка, как и прежде, - в восторге полном.

Браво! appl

Отредактировано Мышь_полевая (2010-05-10 14:56:30)

14

Ну, наконец-то вы выложили!  :D
Большое спасибо, это чудесный текст, и его несказанно приятно читать и потом перечитывать и смаковать отдельные фразы и все целиком. Жду продолжения!

15

Тоже страшно рада видеть ваше новое произведение здесь, Серафин. Очень жду продолжения!

16

Мне бы очень хотелось услышать побольше русской речи героев. Мне вообще нравится особенность русских людей коверкать труднопроизносимые слова, или приспосабливать их под понятные.   "... под валдахином стоит Аболон Полуведерский", " граф Кисельвроде...", "ниверситет" и т.д.
Так что у Степана научиться правильному произношению шансов было немного.
И очень понравились его мысли о добре и зле. О зле посылаемым добром во благо человека. (Тут вспомнились размышления о смысле жизни Лося и Гусева. Совершенно разных людей, из разных социальных слоев, говорящих и думающих так непохоже, но такие схожие по сути.)

17

Ура!:)
Теперь можно будет этот прекрасный текст и на форуме читать.))

18

Это, к сожалению, не продолжение, а просто ответ на последние посты. И извините, что с ответами задерживаюсь: деревенский Интернет  -- не сахар. Но спасибо, что хоть такой имеется.

Мышь_полевая, спасибо Вам и Вашей маме за такое сопереживание:).

Читаю диалог Эрика и Тапани, и снова вспоминаю, как Эрик самоуверенно заявлял Лизе о том, как прекрасно он говорит по-русски, и удивлялся, отчего его не понимает глупая горничная.  При этом вспоминаются те же фразы из параллельного текста, услышанные Лиз... В общем, удовольствие редкостное. Надеюсь, Вы поймёте, что я хочу сказать (будь проклято моё косноязычие).

Все я прекрасно понимаю :). И что это Вы все про косноязычие?
Спасибо, что отмечаете именно то, что мне и самой было очень интересно "выписывать". А еще представьте себе речь самого Тапани -- с финским уклоном, типа "мошшно-то мошшно, да токко низЯ" (так, по детским воспоминаниям моей мамы говорила молочница-финка, которая разносила молоко у них в доме на Васильевском острове в СПб). И будет что надо. Даже обидно, что всего этого просто не передать.

намеренно стараюсь "не увлекаться" точной передачей акцента Эрика -- он у меня тут только намечен. На самом деле это должно звучать еще "фееричнее"


Похоже, моего воображения на это не хватает.

Я как раз на днях видела по ТВ кусок беседы с французским консулом в СПб. Вот это  была песня! :D. При этом говорил он грамматически очень даже неплохо, можно сказать -- правильно, но акцент жутчайший: "У мьенья ньет рюсскИх корнэй, но я простО льюблью рюсский язик, потомучтО читаль ДостоевскИ, слюшАль рюсскИй корИ" ("хоры" имеются в виду) и т.д. Добавьте сюда еще грассирующее "р" и будет вообще красота!
Французы вообще считаются неспособными к языкам, хотя, возможно, все дело в элементарном высокомерии. Все же французский долгое время был единственным международным языком -- до английского. Вот они и возгордились и обленились:).

Vika SP

Мне бы очень хотелось услышать побольше русской речи героев. Мне вообще нравится особенность русских людей коверкать труднопроизносимые слова, или приспосабливать их под понятные. "... под валдахином стоит Аболон Полуведерский", " граф Кисельвроде...", "ниверситет" и т.д.
Так что у Степана научиться правильному произношению шансов было немного.

Ага, я тоже  люблю такую "народную этимологию". Это явление и в современном языке имеется в виде разных "сосисок в сарафане".
Только вот, к сожалению, у меня тут мало таких персонажей, говорящих по-русски "а-ля Лесков". Родные и близкие Тапани -- тоже финны, их просторечье передаю чисто условно -- все же они на своем языке говорят, хотя и в "народном стиле". Разве что Наташа? :dn: Так ведь мы будем ее слушать тоже как бы ушами Тапани, который вряд ли различит такие тонкости...
Ну и, честно говоря, не знаю, выдюжила ли бы я такую стилизацию с имитацией. Не будем пока ставить перед собой невыполнимых задач :).

Донна, Елена, Astarta , ох, с продолжением постараюсь не затягивать, но пока, увы, приходится заниматься совсем другим. Но пописываю, пописываю...

Десять раз пыталась отправить этот пост. а меня все время заворачивают, говоря, что слишком много смайликов. Я их уже почти все поубирала -- ан нет, все равно, говорят, много (?). Явные глюки, 6 смайлов на такой пост -- много?!

Отредактировано Seraphine (2010-05-20 13:46:09)

19

Да... Нужно было найти подходящую минуту и поймать настрой, чтобы, не отрываясь, прочесть новинку. Медленно-медленно, дабы прочувствовать каждую деталь, пропустить через себя эпизод за эпизодом. Оно того стоит.

Степан еще в "Письмах..." был любимейшим второстепенным персонажем, который, что греха таить, в моих глазах нередко затмевал главных героев. Тогда автор вскользь упомянул о трагедии, пережитой слугой Эрика. Здесь всё рассказано подробно. Даже, пожалуй, слишком. Тот, кто терял близкого человека, поймет, что все написанное - правда. Это и душа, которая болит и никак не может успокоиться, когда неизбывная мука сильнее физических страданий. И то, как винишь себя в случившемся, как хочешь, чтобы на месте ушедшего оказался ты сам, как кричишь о несправедливости и, находясь в истерзанном состоянии, мечтаешь забыться хотя бы на мгновение... Такие раны никто из людей не в состоянии исцелить. Их лечит только время.

По моим ощущениям, трагедия Тапани страшнее, чем судьба Эрика. Потерять сразу всё ужасней, чем не иметь никогда. К тому же будущее Эрика нам уже известно из "Писем...". Он найдет настоящую любовь, женится на Лизе, станет отцом ее ребенка (колесо Фортуны повернулось к в его сторону, а значит, дитя должно родиться нормальным).  У Тапани же не останется ничего, кроме душевной привязанности к своему "Леонтию Карлычу" и музыки. Но именно музыка роднит обоих, сводит друг с другом. Она прекрасна, потому что выстрадана жизнью каждого из них. Все верно.

Спасибо, Сима.  appl Буду ждать продолжения.

20

Немон, очень рада Вашему появлению в этой теме. Спасибо, что оценили мои старания :).
Мне тоже кажется, что страдания Тапани и Эрика не соизмеримы. Вернее, их трудно сравнивать, потому что у Эрика это все идет изнутри, а у Тапани внезапная потеря близких -- абсолютно объективная реальность.

Я постараюсь не затягивать с продолжением. Оно уже имеется, но маловато. Надеюсь, в обозримом будущем тема оживится :).
Спасибо! :give:

21

Здорово, что ты все-таки выложила историю Тапани здесь. appl
Повторюсь, что я в совершеннейшем восторге от истории "охламона". Мне очень интересно взглянуть на персонажей с его точки зрения.

Жду не дождусь продолжения. Я уже прочно подсела на историю этого финского балалаечника. :)

22

Bastet, все будет :).
Уже даже кое-что имеется в закромах, только мне пока не сосредоточиться на "охламоне" должным образом. Чуток осталось. "Нам бы только день простоять, да ночь продержаться" (с) :). Ну, чуть побольше, конечно, но совсем недолго (надеюсь) :).

23

Оооооо......

24

Оооооо......

Как прикажете понимать-с? :D

25

Мм.. Просто я не умею писать нормальные отзывы. Собственно, после прочтения Ваших сочинений я понимаю, что вообще писать не умею.

И говорить "как здорово", "мне так понравилось" и "это потрясающе" кажется слишком глупо и мелко. Тем более, что все остальные уже где-то успели это прочесть и все сказать. Поэтому мне остается только издать стон восторга  и сползти под стол.

26

Ясно :).
И спасибо:).

А все остальные (на самом деле не все, а некоторые, конечно) читали это у меня в дневнике на Ли.Ру, потому что я далеко не сразу решилась вылезть с этим на форум :).

27

А все остальные (на самом деле не все, а некоторые, конечно) читали это у меня в дневнике на Ли.Ру, потому что я далеко не сразу решилась вылезть с этим на форум

Извините. Просматривала комментарии по диагонали, поэтому недопоняла.
Лучше буду молча дальше читать. А то опять глупостей наговорю.

28


Лучше буду молча дальше читать. А то опять глупостей наговорю.

:unsure:  :dn:

Ну, как бы то ни было, you are welcome :).

29

А я вот подумала на днях - и поняла, чем ещё мне так нравится именно этот текст. Я имею в виду сейчас не Тапани, а самого Эрика.

В "Письмах из России" мы видим Эрика глазами влюблённой в него Лиз: он для неё - прекрасный Лоэнгрин, волшебник с тонкими руками и золотыми глазами... И даже его жуткое лицо - всего лишь "бедное".

В "Как все люди" мы словно смотрим на Эрика его же собственным взглядом, а учитывая его явно незаниженную ^_^ самооценку (все мы помним его "Моцарт, конечно, тоже гений..."), говорить о беспристрастности такого суждения тоже не приходится.

А вот здесь Эрика видно со стороны, взглядом совершенно постороннего на данный момент человека. То есть мы видим его таким, каким его видели окружающие. Мне, кстати, особенно запало в душу вот это описание:

Истощенный вид, однако, никак не сказывался на энергии этого существа, которая била через край, позволяя Ему с бешеной скоростью перемещаться по комнате и проделывать несколько манипуляций одновременно...
Движения его были порывисты и резки, но при этом на удивление экономны и слаженны. Казалось, его длинные ноги могут сгибаться в любом месте, помимо суставов, по его желанию, и это придавало ему сходство с забавным гигантским кузнечиком. С другой стороны, беспрестанно двигавшиеся руки с длинными тонкими пальцами делали его похожим на зловещего паука, плетущего невидимую сеть. Смотреть на него было и любопытно, и неприятно, и утомительно.

Вот. Кто о чём, а я, как всегда, о любимом герое... :D

Отредактировано Мышь_полевая (2010-06-03 11:50:50)

30

Seraphine, это правильно, что Вы выложили здесь этот замечательный текст! Только, пожалуйста, предупреждайте в блоге, когда будет продолжение! Хорошо? Я последнее время там бываю чаще, чем здесь.
Еще раз браво!


Вы здесь » Наш Призрачный форум » Незаконченные фики с низким рейтингом » Тапани, слуга Дьявола, и его большая душа